• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: александр мейнерц "erik bruhn – billedet indeni" (список заголовков)
15:37 

Хочешь песенку в награду?
Эрик в балете Герберта Росса "Тристан" (по одноименной новелле Томаса Манна), АБТ, 1958 год. Скан мой из Мейнерца, чуточку подрезанный. А в 1957 году Росс поставил в АБТ "Служанок", балет по одноименной же пьесе Жана Жене, где, как и хотел Жене, служанок танцевали/играли мужчины. Потом, если мне не изменяет память, этот балет возобновляли, и там танцевал Брюс Маркс (мы его все знаем и любим за Иллариона в "Жизели" 1969 года), вот только не помню, кем он там был - Клэр или Соланж. А Росс из хореографов переквалифицировался в театральные и кинорежиссеры, и фильм "Нижинский", среди всего прочего, - это его рук дело.
Но кстати, о руках. Руки Эрика здесь - это, как всегда, что-то возмутительно прекрасное.



UPD. Простите, не смогла удержаться: вот в придачу к фотографии - небольшая рецензия Уолтера Терри на "Тристана".
запись создана: 22.10.2017 в 13:24

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

13:12 

Хочешь песенку в награду?
Сижу и думаю: сделать отдельный тэг под фотографии с Эриком (и вообще под балетные фотографии) или уж бог с ним, пусть остается один общий эрикотэг на все про все (ну плюс мейнерцовский тэг, конечно). Конечно, хочется, чтоб был порядок, но не знаю, нужен ли кому-нибудь этот порядок, кроме меня.
А вот кому сладкого Эрика в белом воротничке? Впрочем, ладно еще воротничок, но стопы, стопы-то какие! Жаль только, Мейнерц (а из его книги и отсканирована эта фотография) не указывает, где это Эрика так щелкнули. А что он в сентябре 1949 года в первый раз в Нью-Йорк уехал - ну, об этом можно было бы на фотографии и не писать, это я и так знаю. И каждый раз с умилением вспоминаю рассказ Арлетты Вайнрайх о возвращении Эрика из той первой американской поездки: как он ходил весь такой красивый в белых брюках (ни у кого больше не было таких брюк!) и белых носках, жевал жвачку и курил сигареты (наверно, и сигареты были какие-нибудь особенные - американские, что ли? - раз Вайнрайх обратила на это внимание).
Не буду прикручивать лайк-голосование, надоело.


@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn

17:27 

Хочешь песенку в награду?
Отрывки из письма Веры Волковой к Колетт Кларк от 11 марта 1961 года. Мейнерц частично цитировал это же письмо в Billedet indeni, а я переводила и пересказывала его с датского вот здесь. Но разумеется, если есть возможность прочитать оригинал - нужно эту возможность использовать. Тем более, что кое-что в датском переводе я, как выясняется, поняла и передала не совсем верно. Правда, кое-где, судя по всему, сам датский перевод был не совсем точен. Ну да ладно. Теперь, когда есть оригинал, можно просто ориентироваться на него и жить спокойно.

Erik Bruhn came back from the gala a bit sad. He told me he danced badly and fell over in all his pirouettes. At first I thought he was trying to be modest but having received your letter I am sorry to hear that he really did dancу better in rehearsals. <...> I am just as worried about him as I am about Margot. They have both reached the top of their careers and still both are in danger but for different reasons.

По мнению Волковой, Эрик был "невротиком", и его психологические проблемы были тесно связаны с его карьерой.

It is a hard illness to cure unless it is detected and checked from the start. He has reached the point of being a really great dancer. He knows it, he feels it and people tell him so all the time. He now finds it hard to live up to his own immense reputation and is consumed by fears. His greatest fear is disappointing his public; that people will one day shrug after a preformance and say, "So, that is the great Erik Bruhn?"
I was told once that it happens inevitably to all great bullfighters. At the height of their fame and powers they develop tremendous fears they will dissapoint the crowds; that they will fail to live up to their expectations. And so they do something desperate, trying deliberately to repeat a previous successfull feat that came spontaneously to them before. In the end some of them get themselves killed. Luckily our dear friends do not put their life at stake, but it's the same thing when nerves get in the way. <...> Erik is a sick boy. This far, physical exercises have saved him from most of it. <...> His appearance is very misleading: he looks so composed and cool with this granite-like profile and blue eyes. But actually he is wearing himself out with worries, complexes, imaginary conversations, self-doubts and cetera.
Most sensititve people know about it, of course, but they scramble their way out of it and come to terms with life. But Danes are so different. They appear so lost when confronted with problems, they seem unable to solve them and don't even try to nine times out of ten. They just wallow in it.

Волкова считала, что Эрику нужно переквалифицироваться из танцовщика в педагога (для его же собственного блага).

He is a good teacher and I am sure he will be a much happier man when he stops dancing. But it is tragic. He is only 31 or 32 but I feel it will be a short career.
Everybody told me he danced beautifully in Moscow and Leningrad, and Erik told me he was himself amazed: 'I really enjoyed dancing and everything "came off". It was wonderful. Nobody knew about me...'

Как показало будущее - Волкова во многом ошибалась, считая, что Эрик станет счастливее после завершения карьеры танцовщика. Ошиблась она, к счастью, и в предположении, что карьера эта будет короткой. Отставка - одиннадцать лет спустя после письма Волковой к Кларк - далась Эрику очень тяжело. Тем счастливее, наверно, было для него возвращение на сцену (а уж как зрители и критики радовались, да и коллеги тоже, об этом я и вовсе молчу). И наверно, в каком-то смысле он так никогда и не перестал быть танцовщиком - даже в последние годы жизни. Он был худруком, балетным педагогом, постановщиком, хореографом, но в первую очередь он оставался танцовщиком - даже когда его репертуар сводился к нескольким характерным ролям. Он был пропитан балетом - может быть, так же сильно, как запахом Knize Ten и сигарет. Что-то меня потянуло в лирику.
И еще кое-что о Волковой и ее отношениях с Эриком. Мне почему-то казалось - ну, аберрация, игры памяти, - что Эрик был на ее похоронах в Копенгагене весной 1975 года. Но нет, я залезла к Мейнерцу и нашла отрывок из письма Эрика к Джону Ноймайеру, где Эрик ясно давал понять, что на похоронах Волковой не был - и не стоял рядом с теми, кто "равнодушен или был равнодушен к тому, что она отдавала нам и делала для нас". А о Волковой он говорил, что она будет жить дальше в его сердце.
И еще - я не писала об этом здесь, только в фейсбуке, а мне нравится это странное совпадение. Незадолго до смерти Волковой, никогда не танцевавшей в "Жизели" (ее танцевальная карьера вообще была очень короткой и незначительной), приснилось-привиделось, будто она танцует партию Жизели - всю, целиком, оба акта от начала до конца. И это почти предсмертное видение стало для нее, по словам Мейнерца, и освобождением, и своеобразным катарсисом. Ну, а Эрику - тоже незадолго до смерти - тоже приснилось, как я не раз уже рассказывала, что он танцует в "Жизели", да только не Альбрехта, как следовало бы ожидать, а Мирту. Совершенно случайная, странная, по-своему очаровательная перекличка двух предсмертных снов, не знаю, в чем тут дело - в том ли, что мне просто нравятся всевозможные переплетения, совпадения, внезапные параллели и отсылки, - но я эту перекличку очень люблю.

Да, и еще кое-что, чтоб два раза не вставать. К вопросу о "Сильфиде" в НБК в 1964/65 гг. Проверила себя по Нойфельду: премьеру 31 декабря и спектакль 1 января танцевал Эрик (с Линн Сеймур), 2 января танцевал Эрл Краул (тоже с Сеймур) - ему, бедному, досталось больше всех: он в тот же вечер танцевал еще и па-де-де из "Корсара", так что ему пришлось по-быстрому снимать грим, переодеваться и влетать в необкатанную роль (не говоря уж о том, что на репетициях Эрик уделял больше внимания Рудольфу, чем Краулу); 5 января танцевал Рудольф (все с той же неутомимой Сеймур) - сначала предполагалось, что он выйдет в спектакле 2 января, но потом мудрая Селия Франка решила, что лучше отодвинуть его выход на пятое января, чтобы было время как следует его прорекламировать; ну, а 6 января в партии Джеймса снова вышел жульнически выздоровевший чудесным образом исцелившийся Эрик, а с ним свою первую Сильфиду станцевала Лоис Смит.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, "La Sylphide", "Giselle"

08:24 

Хочешь песенку в награду?
Старый скан из Мейнерца - малость подчищенный по сравнению с тем, что было. Припоминаю, что в каких-то датских рецензиях Мейнерца поругивали не только за отсутствие библиографии и внятных ссылок на источники, но и за качество воспроизведения снимков. Хотя, разумеется, за качество полиграфии Мейнерц не отвечает, а вот за отсутствие библиографии - еще как. Но с него теперь особо и не спросишь.
А фотографию эту очень люблю: Эрик канадского периода, Эрик в последние годы жизни обладает - ну, для меня, - особым тонким очарованием. А еще на эту фотографию попала, по-моему, Карен Кэйн (это ее нос и часть лица видны на снимке слева). Она хоть и не "мальчик Эрика", но она сама по себе прекрасна. И в ее автобиографии столько замечательного об Эрике. Я об этом уже писала, но так приятно вспоминать снова и снова все эти истории: как она с Линдой Майбардьюк разглядывала в бинокль прекрасные бедра Эрика под килтом Джеймса; как выпивший Эрик в игривом настроении до полусмерти напугал ее мать поцелуем взасос; как Эрик загадочно говорил: "Это было невероятно", - о чьем-либо выступлении, и можно было гадать и мучиться, в каком смысле употреблено это "невероятно" - в плохом или в хорошем; как Эрик обращался со "вверенными ему танцовщиками" - не как с детьми, а как со взрослыми, ответственными людьми, нуждающимися в творческой свободе; как Эрик был одновременно и очень нервным и легковозбудимым - и очень жестким, решительным, авторитетным руководителем, и так далее, и так далее; и еще, разумеется, как привередлив был Эрик за столом, как друзья старались уговорить его поесть хоть раз в день (когда Константин был в отсутствии), и как сам Константин, прекрасный повар, готовил то, что Эрик соглашался есть. Ах, обожаю все эти бытовые подробности, вроде бы уже все знаю наизусть, но так приятно перебирать их снова и снова.


Вопрос: Эрик, наблюдающий за репетицией в своем фирменном стиле "like a hawk", - прекрасен?
1. Прекрасен, иначе и быть не может 
8  (53.33%)
2. И "мальчики Эрика" тоже прекрасны 
7  (46.67%)
Всего: 15
Всего проголосовало: 8

@темы: Erik Bruhn, Constantin Patsalas, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

17:31 

Хочешь песенку в награду?
Не напрасно все-таки листала Мейнерца ночью, наконец-то решилась пересказать пропущенный отрывок из семидесятых годов - про отношения Эрика с критиком Эббе Морком (Мёрком?). Мне кажется, я многое оттуда уже когда-то пересказывала, ну да ладно, пусть будет: еще один штрих к портрету Эрика и к истории его отношений с другими людьми, в том числе с людьми, которые ему искренне симпатизировали (как я уже где-то говорила, Мейнерц писал, что Эббе испытывал к Эрику личный интерес - причем вполне взаимный; трактуйте как хотите, все в ваших руках).
Эббе Морк вспоминал, что Эрик был очень приветливым и милым, когда они беседовали наедине, с глазу на глаз, но если рядом был кто-то еще, то Эббе чувствовал, как Эрик отстраняется от него, создает дистанцию. Так, например, когда Эрик знакомил Эббе с Рудольфом - причем дело происходило у Эрика дома - то сказал: "Это Эббе, датский критик", - и для Эббе это стало ударом: "Почему он не сказал, что я один из его друзей?". Ему казалось, что это было само собой разумеющееся определение, ведь они с Эриком так хорошо знали друг друга. И это повторялось неоднократно: отдаление, отчужденность.
Но Эббе видел и другие стороны характера Эрика. В 1977 году (или все-таки в 1979?) Томас Гримм снял документальный фильм об Эрике для датского телевидения. Эббе Морк, кстати, тоже принимал в нем участие. Где найти этот фильм? Не травите мне душу. Эрик переживал из-за этого фильма и очень нервничал, как все пройдет, каким увидят его зрители, и так далее, так нервничал, что когда фильм в первый раз должны были показать по телевизору, он пригласил Эббе к себе домой на Фиалковую улицу, чтобы посмотреть с ним вместе то, что получилось у Гримма. Эрик в этом фильме представал "космополитом и эстетом", он говорил о своем отношении к дзэн-буддизму, философии, современной музыке, и с кривой улыбкой рассказывал истории из своего детства, в том числе историю о том, как милая добрая мама отказалась покупать ему билет в трамвае, а когда явился кондуктор, заявила, что это вообще не ее сын, и спокойно смотрела, как бедного зайца Эрика высаживали из трамвая. Этот эпизод был воспроизведен в фильме - причем роль Эрика в коротких штанишках исполнил актер Ульф Пилгор, которому на момент съемок было то ли 37, то ли 39 лет, а главное - нежный привет всем, кто пишет об Эрике как о "датчанине огромного роста" - он был (и есть) ростом под два метра (а рост Эрика - ну, так, напоминаю на всякий случай - составлял примерно 170-172 см).
В результате Эрик остался очень доволен фильмом. Как вспоминал Эббе, Эрик не раз повторял: "Когда мы идем по Стрёгету (очень оживленная торговая улица/пешеходная зона в Копенгагене, ведущая к Королевской площади, где стоит старое здание Королевского театра), все пялятся на Кирстен Симоне. Меня больше не узнают". И вот теперь этот фильм служил подтверждением тому, что Эрик имеет определенное значение, что он является "кем-то" в Дании.
Эббе говорил, что Эрик был не совсем свободным человеком, что в нем была какая-то скрытая несвобода (если я правильно поняла слова Эббе). "Он был таинственным, загадочным". А еще он вспоминал, как в Нью-Йорке он вместе с Эриком и другими друзьями иногда ходил в ресторан The Rainbow Room, и многие из их компании охотно танцевали там, но Эрик - никогда и ни за что. Он мог выйти на сцену под взгляды тысячи зрителей, но его вышибала из колеи мысль о том, чтобы выйти на танцпол в The Rainbow Room. Эббе вспоминал, как сказал Эрику: "Это потому, что они не заплатили за то, чтобы тебя увидеть". "Разумеется, он улыбнулся". Уж с самоиронией у Эрика все было в порядке.
В последний раз Эббе встретился с Эриком в самом конце 1985 года. Он тогда был руководителем Фестиваля Тиволи и вместе с директором Тиволи Нильсом Кайзером встретился с Эриком, чтобы обсудить с ним возможность организации выступлений Национального балета Канады в Тиволи. Эрик приехал на встречу с чемоданами, чтобы после сразу отправиться в аэропорт: он возвращался в Канаду. Эббе вспоминал, что на прощание Эрик обнял его и долго-долго держал в объятиях. Присутствовавший при этой сцене Кайзер был несколько смущен. Позже Эббе отправил Эрику письмо, оставшееся без ответа. И известие о смерти Эрика потрясло Эббе сильнее, чем он ожидал. Он считал, что в жизни Эрика - и в дружбе с ним (вероятно, Эббе имел в виду свою собственную дружбу с Эриком) - многое так и не осуществилось. Хотя и признавал, что карьера Эрика сложилась вполне удачно.
Сдается мне почему-то, что Эббе мог рассказать - а может быть, и рассказал, - об Эрике гораздо больше, подробнее и интереснее. Но приходится довольствоваться тем, что есть. Эх, вот еще один человек, чьих мемуаров мне очень не хватает. Впрочем, меня послушать - так все люди, более-менее знавшие Эрика, обязаны бросить все и засесть за сочинение мемуаров. Причем желательно, чтоб основное внимание в этих мемуарах уделялось встречам и общению авторов с Эриком.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn

01:17 

Хочешь песенку в награду?
Полезла в Billedet indeni (теперь надо уточнять название книги, а не просто писать "полезла к Мейнерцу"), чтобы кое-что уточнить: ну да, в книге об Эрике он цитирует одну фразу из письма Веры Волковой к Колетт Кларк, а в книге о Волковой этой фразы нет. Я помню, что обещала переписать все отрывки из этого письма, приведенные Мейнерцем в книге о Волковой, - то есть, на нормальном английском языке, и я непременно их перепишу. Ну вот, проверила себя, тут бы и отложить Мейнерца, а я - нет, я не полезла на страницу, посвященную Константину, я полезла в конец книги, в рассказ Пасборга о смерти Эрика. И ведь помню же все это почти наизусть, а все равно - реветь хочется, когда читаю, и так жаль всех: Эрика, Леннарта Пасборга, Рудольфа, Константина. Константина, наверно, потому жальче всех, что в книге его никто, в сущности, не жалеет - ни Пасборг, ни тем более Мейнерц. С одной стороны, это и понятно - не он же умирает, а с другой стороны - неужели партнер и друг умирающего Эрика не заслуживает хоть немного сочувствия?
Впрочем, ладно, я уже об этом тысячу раз говорила и всем надоела.
И мне по-прежнему безумно интересно: присутствовал ли Константин на похоронах Эрика в Гентофте 20 апреля? Черт разберет, зачем мне надо это знать. А еще мне хотелось бы узнать, кто были те неназванные друзья Эрика, утопившие в Гентофтском озере его мраморную канадскую урну. Теперь каждый раз, когда я гуляю по берегу этого озера, я думаю о том, что где-то там на дне по-прежнему лежит эта урна.

@темы: Constantin Patsalas, Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

12:50 

Хочешь песенку в награду?
В пандан к вчерашнему посту: Эрик репетирует с Михаилом Барышниковым "Сильфиду" в 1974 году. Никогда не устану восхищаться руками Эрика: они изумительно выразительны и красивы.



Залезла к Мейнерцу проверить, правда ли это фотография 1974 года (не то чтобы я сомневалась, но так, на всякий случай), попала, разумеется, на самую зачитанную страницу, посвященную Константину, в стотысячный раз похохотала над тем, как Мейнерц ловко выбрал фотографию с Эриком и Константином, так что слева - текст, в котором Мейнерц ясно дает понять читателю, что Константин Эрика не стоил и вообще, а справа - фотография с абсолютно довольным Эриком в обществе этого самого нехорошего Константина. Ну прелесть же. Почему-то меня это всегда очень веселит.

Вопрос: Нравится фотография с Барышниковым?
1. Нравится. 
13  (100%)
Всего: 13

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, Constantin Patsalas, "La Sylphide"

15:49 

Хочешь песенку в награду?
Нет, вы не спите. Нет, это все на самом деле. Год спустя после последнего поста с пересказом Мейнерца меня стукнуло по голове, и я наконец-то решила закончить очередную главу. Самое смешное - я ведь практически все оттуда уже так или иначе пересказывала. И в оставшихся двух последних главах нового материала, по-моему, и вовсе не осталось. Но я вдруг поймала кайф и угар, и так хорошо пошло, что я прям получила удовольствие. Эрик, ты лучший. Мейнерц, ты не лучший, но все-таки хороший (и я наконец-то заказала твою книгу про Веру Волкову, давно было пора).

Эрик вернулся на балетную сцену в сентябре 1974 года - и не где-нибудь, а в Нью-Йорке, в Метрополитен-Опера, и не в чем-нибудь, а в собственной постановке "Сильфиды" с Национальным балетом Канады. Вот только сам он выступил уже не в роли Джеймса, а в роли старухи Мэдж, Джеймсом же при нем был Рудольф Нуреев. Перед спектаклем Рудольф сказал, что им надо бы порепетировать, на что Эрик беспечно ответил, что нет, не надо, я, мол, знаю, что мне делать, и если ты будешь делать так, как я тебя просил два года назад, то я буду знать, что делать мне. Короче говоря, расслабься, Рудик, давай лучше поболтаем. И они превосходнейшим образом болтали в гримерке до самого спектакля. На самом же спектакле случилось то, о чем я уже когда-то рассказывала, но с удовольствием повторю: Джеймс-Рудольф, упав на землю в финале, не умер, а продолжал пялиться на торжествующего Эрика-Мэдж "широко раскрытыми глазами". Так что Эрику пришлось стукнуть его палкой Мэдж по башке, прижать к земле, да еще и прошипеть: "Умирай!", - и только после этого Рудольф, так и быть, "умер". Не сомневаюсь, что это была очаровательная пантомима, и все зрители получили дополнительное удовольствие. А Эрику с Рудольфом была впредь наука: репетируйте перед спектаклем, даже если прекрасно знаете, что вам делать.
Арлетта Кастанье, давняя приятельница Эрика (к которой некогда отчаянно ревновал Рэй Барра - но вроде безо всяких оснований), присутствовала на этом спектакле и была очень удручена - не качеством спектакля, не игрой Эрика, но самим фактом того, что Эрик, ее идеал в мире танца, изображал скрюченную, седую, беззубую старуху в лохмотьях. Она считала, что было что-то "садомазохистское" в выступлении Эрика, в том, как он играл Мэдж - хромую ведьму, нетанцевальную роль, - при танцующем Джеймсе-Рудольфе. Пусть Кастанье не говорила об этом прямо, но совершенно ясно, что она тоже считала, будто в давнем соперничестве Эрика и Рудольфа победу одержал Рудольф - просто потому, что он танцевал, а Эрик уже нет. Но сам Эрик явно не считал себя ущемленным - и, судя по всему, находил определенное удовольствие в том, чтобы играть Мэдж (как он сам признавался в разговорах с Джоном Грюном, он таким образом давал выход своей внутренней злости - так что, возможно, в исполнении этой роли было для него больше психотерапевтического, чем садомазохистского). И кроме того, не следует забывать о том, что Эрик все же принадлежал к датской балетной школе - и там постепенный переход от танцевальных ролей к мимическим был вполне в порядке вещей: никто не видел ничего зазорного или шокирующего в превращении danseur noble в исполнителя характерных партий. И кроме того, Эрик своим исполнением мимических ролей успешно демонстрировал всему остальному миру то, что датчане знали уже давно: "Нету плохих ролей, а есть паршивцы актеры, которые портят все, что им ни дай" (с). Эрик паршивцем не был (ну, в плане драматического дарования - точно не был), поэтому разворачивался в характерных ролях на славу. Год спустя после возвращения в "Сильфиде", в 1975 году, он поставил все в том же Национальном балете Канады "Коппелию" - где создал для себя самого роль доктора Коппелиуса, превратив его из комического элемента в почти трагическую фигуру, в человека, который, по словам датского критика Свена Крэга-Якобсена, был заворожен собственным колдовством. Этот хрупкий, трогательный, но при этом почти маниакально настроенный ученый в разных чулках искренне верил в то, что сумел вдохнуть жизнь в куклу, - и когда обман вскрывался, он был сокрушен, а зрителям становилось как-то не до смеха. Клайв Барнс считал, что Эрик в своей "Коппелии" изменил привычную расстановку акцентов, поставив в центр внимания именно Коппелиуса - а не Сванильду с Францем, как обычно. И это притом, что Францем в премьерных спектаклях снова был Рудольф: можно даже сказать, что их пресловутое "соперничество" (существовавшее ли на самом деле, бог весть) было выведено на новый уровень - теперь они соревновались не в исполнении одних и тех же партий, а в рамках одного и того же спектакля. Что, безусловно, было очень интересно, да и вообще - ну кто бы отказался увидеть Эрика Бруна и Рудольфа Нуреева вместе на одной сцене?
А еще стоит отметить, что далеко не все критики были в таком уж восторге от "Коппелии" Эрика и от его доктора Коппелиуса. Да и от Мэдж тоже. Так, например, Эббе Морк, представитель молодого поколения датских критиков (он следил за карьерой Эрика, приятельствовал с ним и, как писал Мейнерц, в течение недолгого времени испытывал к Эрику личный интерес - причем взаимный, в общем, трактуйте сами как хотите), - Морк считал, что Мэдж у Эрика как образ получилась неинтересной, весь цимес был только в том, что эту роль исполнял сам Эрик Брун; а что касается Коппелиуса - ну тоже, в сравнении с магически-мистическим Коппелиусом признанного мастера характерных ролей Нильса Бьорна Ларсена или потрясающе добрым Коппелиусом Фредбьорна Бьорнсона (да-да, того самого, у которого Эрик некогда одолжил костюм, чтоб было в чем прийти к королю, а потом выслушивал восторги короля в адрес все того же Бьорнсона), Коппелиус Эрика показался Морку невыразительным: "это был просто Эрик Брун в фартуке", вот и все.
И дальше - как обычно: немного многобуков

Вопрос: Лайкнуть Эрика с Мейнерцом?
1. Лайкнуть, они заслужили (даже Мейнерц) 
10  (100%)
Всего: 10

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Rudolf Nureyev, Erik Bruhn

14:05 

Хочешь песенку в награду?
Люблю эту фотографию с суперобложки Мейнерца: Эрик тут получился одновременно и высокомерным и неприступным, и очень чувственным. Занятно, что тут абсолютно другой подзаголовок: "Dansens herre" вместо "Billedet indeni". Может быть, Мейнерц изменил подзаголовок книги в последний момент?


@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn

02:33 

Хочешь песенку в награду?
Вдруг поняла, что ужасно соскучилась по Мейнерцу. Надо, наверное, все-таки взять себя в руки и закончить пересказ. Вот вернусь из Гамбурга и попробую снова за него взяться. Хотя сейчас листала книгу и чувствовала, что пересказывать уже почти нечего: я все основное из последних глав уже где-то приводила-переводила, так что хронологический пересказ будет по большей части - повторением пройденного ранее. Особенно самая последняя глава - о смерти Эрика. Я ее сейчас перечитывала и думала, что она пробирает, как в первый раз, хотя я ее знаю не то чтобы наизусть уже, но близко к тексту. Как все начинается летом 1985 года: приезд в Копенгаген, жалобы на боли в затылке, страх инсульта, беспокойство врачей из-за того, что Эрик слишком уж исхудал (привет канадскому врачу, поставившему Эрику диагноз "истощение" - жаль, неизвестно, в каком это было году), и тут же - смерть Тони Ландер от рака легких, и пророческое замечание Эрика: мол, если у него будет рак легких, то он хочет умереть быстро, "за три недели". Потом воспоминания Джереми Рэнсома - что Эрик стал курить другие сигареты и кашлять, и говорил, что у него бронхит (и как Джереми, увидевший однажды его приступ кашля, подумал, что у Эрика "не просто бронхит"). Потом конец 1985 года, последнее Рождество - и последний приезд Эрика в Данию (он не встречал Рождество в Дании с 1962 года), прощание с сестрой Озой, с семьей Шрам, с Сьюз Уолд, с Эббе Морком, да и с Леннартом Пасборгом тоже - но с Леннартом он еще увидится, а с ними - уже никогда. И все-таки... нет, тут нельзя ничего утверждать наверняка, это слишком зыбкая почва, но мне все кажется: тогда он если и не знал наверняка (может быть, не знал, ведь тогда он рассказал Ликке Шрам, что врачи нашли у него "затемнения" в легких, но диагноз еще не поставили), но уже предчувствовал, что времени у него мало. Начало 1986 года: business as usual, но тут же последнее письмо Рудольфу Нуриеву - от 10 января, с размышлениями о смерти, которую нужно принять; потом 1 марта - прощальный спектакль Нади Поттс ("Тщетная предосторожность") - и последнее появление Эрика на публике. 19 марта появляется его прощальное письмо-обращение к Национальному балету Канады. 20 марта он ложится в больницу умирать. Но еще до того - пока Эрик еще дома - приезжает Леннарт Пасборг: в квартиру Эрика, где горят свечи. Черт знает почему, но меня всегда чуть ли не до слез трогает эта мимолетная подробность в воспоминаниях Пасборга: как Эрик перед его приездом попросил Константина зажечь свечи, чтобы было чуточку радостнее. Нет, пожалуй, дальше не буду, потому что у меня всегда жалость к Эрику (ну, не совсем жалость, печаль - это было бы точнее, жалеть его незачем, грустить о нем - ну, тоже незачем, но как-то логичнее, что ли) связывается в этой главе с дикой жалостью к Константину. Потому что ни Мейнерц, ни его основный источник информации - Пасборг, - оба они не дают себе труда как-то посочувствовать Константину, хоть на минуту подумать, каково ему было в те мартовские дни восемьдесят шестого. Конечно, они и не должны, Мейнерц же не биографию Константина пишет. Но почему Мейнерц как будто не понимает, что это поведение Константина противоречит нарисованному выше - и весьма неприглядному - портрету Константина как карьериста, использовавшего связь с Эриком в своих личных целях. Теперь-то ему от Эрика уже не было никакой пользы, он мог бы и не тратить свое время и силы на умирающего. Но нигде ни Мейнерц, ни Пасборг ни признают, что Константин был действительно привязан к Эрику. Вычеркнуть его совсем из жизни Эрика - и из последних дней жизни Эрика - невозможно, но Мейнерцу удается как можно меньше обращать на него внимание. И получается неожиданный эффект: Мейнерц словно пожимает плечами и говорит читателю: ну да, Патсалас был с Эриком до конца во время последней болезни Эрика, ну а чего тут такого, не стоит на этом останавливаться, поговорим о чем-нибудь другом. И вправду, думает читатель, а зачем на этом останавливаться? Ведь вполне нормально, что партнер/супруг/любовник хочет быть до конца со своим партнером/супругом/любовником. И даже не ради наследства. Ха-ха.
Так, ладно. Вы прослушали пятьдесят восьмое с половиною выступление на мою любимую тему: редиска Мейнерц неправильно написал об отношениях Константина и Эрика. А я, разумеется, знаю, как правильно, слушайте меня. Какое счастье, что сам Мейнерц меня не слышит.
А вообще мне еще жаль, что Мейнерц явно порезал рассказ Пасборга о последних днях Эрика. Я бы хотела почитать его целиком и без купюр.

@темы: Constantin Patsalas, Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

15:39 

Хочешь песенку в награду?
Мейнерц у меня совсем завис. Я даже знаю, в чем причина, просто не хочу ее озвучивать публично. Не знаю даже, доведу ли теперь дело до конца. Кое-как сделала маленький отрывок, но с огромными пропусками и без всякого увлечения. Тоска. Никуда я не гожусь.
Сьюз Уолд, с которой Эрик познакомился примерно в 1962 году, незадолго до смерти своей матери, и с годами очень крепко с нею сдружился, вспоминала, что Эрик на самом деле был невероятно тревожным человеком. В одном из постов я уже пересказывала историю о том, как они вместе летали на Ибицу, где Эрик купил дом (когда он его купил - кажется, точно неизвестно, может быть, где-то в начале семидесятых). Сьюз призналась тогда, что боится летать, на что Эрик заявил, что он не боится, и предложил Сьюз держать его за руку - чтоб тоже не бояться. Вот только во время полета Сьюз заметила, что его руки стали совершенно мокрыми от пота. Он был испуган, но прятал страх, и если б Сьюз не держала его за руку в этот момент, то и не догадалась бы, что он так сильно боится.
Мейнерц никак не комментирует этот рассказ Сьюз Уолд, так что можно лишь предполагать, действительно ли Эрик страдал аэрофобией, или просто данный конкретный полет был каким-то нервным, поэтому он и испугался, но постарался спрятать свой страх, чтобы не пугать Сьюз еще сильнее.
Сьюз вспоминала, как Эрик по пути в ресторан выбирал длинные обходные пути, подальше от людей, "просто потому что он не любил идти сквозь толпу". Они прекрасно проводили время вместе, часто не обмениваясь ни единым словом, понимая друг друга молча. А иногда принимались хохотать до упаду. У Эрика было огромное чувство юмора, часто довольно вульгарное, но прекрасно сочетавшееся с "плотоядным дьявольским смехом" - и контрастировавшее с его эфирной внешностью. Еще Сьюз часто казалось, что у Эрика могли бы быть психические отклонения - если бы он не был "человеком искусства" и если бы у него не было возможности существовать на сцене, "по-настоящему присутствовать" на сцене. "Альбрехт, дон Хосе, Ян - это были маски, за которыми он скрывался". И благодаря этим маскам, как считала Сьюз, он мог "проживать" свои чувства так, чтобы это "проживание" не становилось опасным.
Среди близких друзей Эрика следует назвать еще супругов Ингрид Глиндеманн и Леннарта Пасборга. С Ингрид Глиндеманн Эрик подружился еще в начале шестидесятых годов. Она танцевала в Королевском датском балете, и Эрик очень уважал ее за "недатское" отношение к работе - видимо, такое же серьезное, какое было у него самого. Когда Ингрид вышла замуж за Леннарта Пасборга, молодого врача, они вдвоем (втроем - плюс их сын Стефан) стали для Эрика еще одной "приемной семьей", наряду с семейством Шрам. После операции Эрик какое-то время жил с ними, приходя в себя и набираясь сил. Все-таки Эрик был немножко кот.
Пасборг считал, что в Эрике было что-то "трансцендентальное", что Эрик имел доступ к чему-то сверхъестественному, к чему-то "на другом уровне". По мнению Пасборга, Эрик был меланхоликом (имеется в виду именно меланхолический темперамент), склонным, в силу этого, к депрессиям. Но несмотря на все кризисы, он был очень сильным человеком, и большинство его поступков были вызваны поисками чего-то, чего он не мог найти у других людей. "Ему приходилось искать это в самом себе. <...> Он нуждался в приватности". "Но он мог и проводить время с другими людьми. Он был очень общительным. Так что можно было гадать, притворяется ли он. И да, и нет". "У него было очень развитое черное чувство юмора".
Почему-то у меня совершенно не идет пересказ. Поэтому, пожалуй, я пока пропущу рассказ Эббе Морка о его знакомстве с Эриком и перейду к событиям в жизни Эрика. Может, пойдет чуточку повеселее.
После операций Эрик решил, что больше не хочет постоянно жить в Дании. В феврале 1973 года он сказал в интервью канадской газете Globe and Mail, что планирует переселиться в Торонто. "Канада подходит человеку вроде меня. Я немного цыган...<...> но я хочу осесть в Канаде". Он планировал укрепить свои связи с Национальным балетом Канады и обсуждал с Селией Франкой возможность занять должность resident producer в НБК (что и произошло в сезоне 1974/75).
Летом 1973 года, еще до операций (почему-то Мейнерц немного нарушает хронологию), Эрик написал Рудольфу, что хорошо проводит лето. Вероятно, одним из признаков хорошего отдыха являлись "семейные скандалы", которые Эрик, по его собственному признанию, сам же и устраивал "от скуки". Хитрый Мейнерц не пишет, кому Эрик устраивал эти скандалы, и почему скандалы были "семейными", так что остается только догадываться, кто был пострадавшим. Сдается мне, что речь шла о Константине Патсаласе. В том же письме Эрик еще признавался: "Мне надоела жизнь, и я сам себе надоел", - и добавлял, что очень хочет "найти себя", выразить себя в какой-нибудь работе. У него были возможности для самовыражения: его пригласили сниматься в фильме "Девятнадцать красных роз" ("Nitten røde roser"), где он должен был сыграть главную роль, и играть самурая Такэхиро Канадзаву в театральной версии "Расёмона" (со Сьюз Уолд в роли Масако, жены Канадзавы). К сожалению, из-за невылеченной еще язвы Эрику пришлось отказаться от съемок в "Девятнадцати красных розах". Что касается "Расёмона" - то и репетиции, и премьера этой постановки откладывались несколько раз - тоже из-за болезни и восстановления Эрика после операций (режиссер не хотел брать на роль Канадзавы другого актера), и в конце концов премьера "Расёмона" состоялась лишь осенью 1974 года, практически одновременно (ну, не совсем, конечно) с возвращением Эрика на балетную сцену.
Ладно, хватит. Может быть, когда-нибудь продолжу. А если нет - ничего страшного, все самое интересное из последних глав я уже пересказывала раньше так или иначе.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn

14:11 

Хочешь песенку в награду?
Перелистываю Мейнерца и отыскиваю у себя ошибки в переводе/пересказе. Ну, ничего удивительного, если учесть, что язык я не учила, хорошо еще, что в конце концов понимаю, что где-то ошиблась. В рассказе Леннарта Пасборга о смерти Эрика я совершенно неверно поняла и перевела одну фразу. Леннарт рассказывал, что опоздал и пришел в палату через несколько минут после того, как Эрик умер. "Константин был совершенно раздавлен. Жаль, что меня не было рядом (там)". И вот следующую фразу я поняла и перевела абсолютно неправильно. Я перевела ее как "Мне казалось, Константин для этого не годится". На самом же деле (по крайней мере, так мне кажется сейчас), там было сказано что-то вроде: "Константин считал, что это было бы неудобно (неприятно? тяжело?)". То есть, Константин, выходит, либо волновался за Леннарта и считал, что тому не стоило видеть, как Эрик умирает, либо хотел быть в этот момент смерти один на один с Эриком, без Леннарта. И тут же сказано, что Эрик задыхался, "боролся с удушьем". Совсем не та легкая смерть во сне, о которой писали в Торонто Стар.
Не помню, писала ли я о том, что Леннарт, среди всего прочего, сожалел, что не мог откровенно поговорить с Эриком о его умирании, потому что Константин старался замять эту тему и развлечь/отвлечь Эрика. Не совсем понятно, почему Леннарт говорит об этом так, будто Константин находился рядом с Эриком круглосуточно и ни на миг не оставлял их с Леннартом наедине, и чуть только рот Леннарту не затыкал. И не знаю, прав ли был Леннарт, обижаясь на Константина за то, что тот не давал ему поговорить с Эриком о смерти. Мне кажется, если бы Эрик действительно хотел поговорить с Леннартом о своем умирании - он бы сам сделал это, не обращая внимания на Константина. Но может быть, он и не хотел.
И так ли уж был неправ Константин, пытаясь хоть на минуту отвлечь Эрика от мыслей от смерти, доставить ему хоть немного удовольствия? Ведь и Леннарт вспоминает, как однажды Константин принес кассету с испанской музыкой - и Эрик начал "танцевать руками" под эту музыку, и как это было трогательно и прекрасно, "живой жест среди умирания". А если б Константин не принес эту кассету - не было бы никаких "живых жестов", одно умирание.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, Constantin Patsalas

14:35 

Хочешь песенку в награду?
Открыла Мейнерца наугад, попала, естественно, на фотографию Эрика с Константином, я всегда на нее попадаю. Смешной Мейнерц - выбрал в качестве иллюстрации фотографию, на которой оба кажутся абсолютно счастливыми вместе, и написал, как Эрику было с Константином плохо, бубубу. Ну, не совсем так написал, конечно, но прозрачно намекнул. Я перечитала страницу, посвященную Константину в жизни Эрика, и поняла в очередной раз - нет, мне не кажется, у Мейнерца все-таки было к Константину что-то почти личное. Одна первая фраза чего стоит - мол, пожалуй, "единственной Ахиллесовой пятой" Эрика как руководителя НБК была его связь с Константином. И вторая фраза тоже хороша: Эрик познакомился с Константином на Ибице в начале 1970-х и устроил его танцовщиком в НБК. То есть, Мейнерц вполне себе прозрачно намекает, что Константина взяли в НБК даже не за его собственные красивые глаза, а исключительно по протекции Эрика. Угу, да, конечно. Истина, как водится, посередине: Эрик действительно посоветовал Константину попробовать устроиться в НБК (во время европейских гастролей компании в 1972 году), и может быть, даже замолвил словечко за него перед Селией Франкой (как я уже писала где-то: мол, Селия, тебе же нужны мальчики, любой балетной компании всегда нужны мальчики, а вот смотри, какой у меня мальчик есть), но - Селия Франка была дамой суровой, сильно сомневаюсь, что она бы поддалась на уговоры Эрика, если б видела, что Константин "не тянет", ну и кроме того - как сам Константин признавался, ему просто повезло, что НБК как раз собирался ставить "Спящую красавицу", и мальчики были нужны до зарезу.
Ну, третью фразу у Мейнерца я тоже опровергала когда-то: он утверждает, что это Эрик купил дом в районе The Beaches в Торонто, а Константин в этот дом въехал, а на самом-то деле все было наоборот: это Константин купил там дом, а Эрик жил там, приезжая в Торонто (нежно люблю первую фразу из единственного абзаца, посвященного Константину в книге Грюна: "When Erik Bruhn lives in Toronto, he stays with a young Greek-born dancer, Constantin Patsalas"). Ну, а дальше Мейнерц начинает, честно говоря, откровенно придираться к Константину, ехидно цитируя его "многословное интервью", в котором он всего-навсего смеет сказать, что работает "инстинктивно" и хочет, чтобы его "работа говорила сама за себя". Где тут криминал, я не пойму, но Мейнерц явно видит в этом что-то нехорошо характеризующее Константина, добавляет, что некие неназванные танцовщики НБК описывали стиль его балетов как "претенциозный и незрелый", и приходит к выводу, что, мол, трудно сказать, до какой степени искренним было желание Эрика как худрука поддерживать Константина и насколько эта поддержка была оправдана с художественной точки зрения.
Тут мне и хочется бросить книжку и побиться главою о сруб светлицы, потому что нельзя, Мейнерц, нельзя таким быть, я понимаю, что тебе почему-то Константин ужасно не нравится, я даже сочувствую, но зачем же вот так? Причем такие предположения мне кажутся в первую очередь оскорбительными для самого Эрика: типа закрывал глаза на бесталанные опусы своего дружка-любовника, чтоб с ним отношения не портить. Ну фигня же. Многие свидетели, напротив, утверждают, что Эрик вполне искренне восхищался балетами Константина и считал его талантливым хореографом. Больше того - Эрик, став худруком НБК, начал проводить очень жесткую политику, направленную на приведение деятельности компании в соответствие с художественными замыслами Эрика. И если бы Константин и его работы не вписывались в концепцию Эрика - вряд ли бы Эрик стал с этим мириться и закрывать на это глаза. Он умел быть жестким даже с самыми близкими людьми. И в таких вопросах как художественная политика и художественное развитие НБК он, судя по всему, не собирался идти ни на какие компромиссы. Так что - извини, Мейнерц, дело не в том, что Эрик поддерживал Константина, чтоб не обидеть его, а в том, что вполне осознанно считал его работы достойными включения в репертуар НБК. И опять же - Мейнерц сам себя опровергает, когда пересказывает со слов все тех же неназванных свидетелей душераздирающую историю о том, как Константин после назначения Эрика худруком НБК зазнался и стал держаться неуважительно с другими танцовщиками - с полной уверенностью в том, что раз его партнер стал худруком, то он и сам - почти худрук. А Эрик в воспитательных целях однажды отправил его с внутренних канадских гастролей домой в Торонто и заявил перед всей труппой, что у Константина не будет никакого особого статуса из-за его связи с Эриком. Как метко заметила gr_gorinich, Эрик вполне ясно дал понять, что связь-то есть. "Сам признался", как фараон из анекдота. Но дело даже не в этом, а в том, что Эрик вполне ясно дал понять, что не собирается делать никаких исключений для Константина, хоть Константин и является его любовником. Мейнерц же абзацем раньше прозрачно намекает, что Эрик вроде бы именно такие исключения делал. В общем, сам себе противоречит.
Ну и не откажу себе в удовольствии в сто пятидесятый раз процитировать Пенелопу Рид Дуб, дружившую и с Константином, и с Эриком, и считавшую, что Эрик заботился о Константине и восхищался им, но в присутствии других часто мог казаться равнодушным к Константину. После такого замечания снова начнешь невольно сомневаться в правоте Ликке Шрам, утверждавшей, что Эрик и Константин уже "вообще не были любовниками" в то время, когда она навестила Эрика в Торонто (примерно 1983 год). Впрочем, и самому Мейнерцу, рассуждающему без всяких доказательств о кратковременности физической связи между Эриком и Константином, тоже веры нет. Ну, у меня, по крайней мере. Потому что, как я уже говорила, в таких случаях надо либо со свечкой стоять, либо допускать все, что угодно.
И вот что абсолютно ускользнуло от внимания Мейнерца - впрочем, ничего удивительного, не Константин же был героем его книги, - то, что искренность привязанности Константина к Эрику была в конце концов проверена смертью Эрика. Реакция Константина на смерть Эрика, его отчаяние, его горе - все, по-моему, вполне ясно указывает на то, что права была Пенелопа Рид Дуб: Константин "обожал" Эрика. Или попросту говоря - любил. Без всяких карьерных соображений.
Кхм. Вы прочитали очередной пост бешеного шиппера. Спасибо за ваше терпение.

@темы: Erik Bruhn, Constantin Patsalas, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

19:01 

Хочешь песенку в награду?
Даешь Мейнерца населению. В прошлый раз мы остановились на жизни Эрика в Копенгагене с Кевином Хайгеном и на первом серьезном "срыве", случившемся у него после попытки заглушить боли в желудке коктейлем из виски и валиума. Вернее, как вспоминал потом сам Эрик, он начал пить виски и понял, что не помнит, принимал ли валиум или нет, поэтому на всякий случай выпил валиума, запил виски, потом выпил еще виски, а потом обнаружил себя на полу в ванной, не в состоянии пошевелиться. Кевин, вернувшийся из театра, нашел его, жутко перепугался, позвонил Сьюз Уолд, и та в три часа ночи примчалась в Гентофте вместе со своим женихом Бентом Мейдингом. Сам Кевин был не в состоянии перетащить Эрика из подвальной ванной комнаты наверх по лестнице в спальню. "Я помню, как он вдруг испугался почти до слез. Когда его перенесли из подвала, там на столе стоял букет увядших тюльпанов, и почему-то он не мог вынести их вида". Сьюз Уолд вспоминала, что они отпоили Эрика кофе и уложили его в постель, когда он пришел в себя.
Через день после срыва Эрик написал Сьюз Уолд записку, благодаря за то, что она приехала в "эту дурацкую ночь", хотя это было "утомительно" для нее. Он добавил, что сам "не устал от жизни, но, может быть, немного устал жить", и признался, что немного сожалеет о том, что раньше дал Сьюз экземпляр своей новеллы "Во имя любви" (когда я только начала читать Мейнерца, мне показалось, что Эрик именно к этой записке и приложил копию новеллы, но нет, судя по всему, новеллу он передал Сьюз в другое время). "Это письмо, которое я написал себе самому, но так никогда и не прочитал". Но хоть он и сожалел о том, что дал Сьюз свою новеллу, однако же, как пишет Мейнерц, он и прежде, и позже давал своим близким друзьям почитать эту новеллу, а после его смерти экземпляр "Во имя любви" остался в его квартире в Торонто (и никто его не сжег).
Я уже пересказывала сюжет "Во имя любви", но расскажу еще раз, чтоб не нужно было бегать по дневнику и искать нужную запись. Главные действующие лица: муж Гарри, жена Дженет и их единственный сын Роберт. Все у них хорошо, пока однажды семейный врач не рассказывает Гарри и Дженет о том, что их сын смертельно болен. Супруги решают уехать вместе с сыном в деревню и быть с ним рядом до конца. Дженет все сильнее привязывается к сыну и отдаляется от мужа, и даже решает, что будет спать рядом с сыном, чтобы не расставаться с ним ни на минуту. Гарри в отчаянии принимает снотворное, но когда Дженет находит его утром - он еще жив. Однако она ничего не предпринимает и дает своему мужу умереть, а потом закрывает дверь в его спальню и больше туда не заходит. Теперь они с сыном остаются вдвоем - чего, собственно говоря, и добивалась Дженет. Они вместе гуляют по лесу, купаются в озере, раздевшись донага, а вернувшись домой, ложатся спать рядом, в одной постели (видимо, до этого Дженет просто спала в той же комнате, но не в одной кровати с сыном). Дженет ласкает сына - тот не спит, но и не сопротивляется, остается совершенно пассивным, - а потом засыпает рядом с ним. В этой сцене есть одна фраза, которая меня ставит в тупик: я не уверена, что я перевожу и понимаю ее правильно, но по всему выходит, что Роберту казалось, будто он "вошел в нее", но действительно ли он совокупился с матерью - непонятно. Все остальное указывает на то, что Дженет ласкает сына и доводит его ласками до оргазма, но непосредственно до пенетрации дело так и не доходит. А в общем, черт его знает. Ох уж мне этот датский язык.
И, наконец, финал рассказа: Дженет кажется, что болезнь сына прогрессирует (что это за болезнь - не сказано), и она убивает Роберта, напоив его соком с огромной дозой лекарств. Она собирается сжечь его тело в камине и ссыпать пепел в раковину, которую они когда-то нашли вдвоем, но ей приходит письмо от врача, где сказано, что произошла ошибка, на самом деле Роберт совершенно здоров. Все. Конец.
Сложно сказать, сколько автобиографического было в этой истории. Велик соблазн сказать, что довольно много, слишком уж ясно просматриваются параллели между персонажами новеллы и реальными будто бы прототипами: Гарри напоминает Эрнста Бруна, рано устранившегося из жизни семьи и из жизни сына, Дженет - это Эллен Брун, убивающая сына своей любовью - причем в прямом смысле, ну, а Роберт - это сам Эрик, совершенно пассивный, мечтающий о другом мире и принимающий почти равнодушно и сексуальное насилие, и смерть от руки матери. Но при этом не стоит, наверно, слишком уж увлекаться этими соблазнительными параллелями и прочитывать эту новеллу как исповедь Эрика и как однозначное признание в том, что он был вовлечен в инцестуальные отношения с собственной матерью. В его жизни было - и это несомненно - психологическое насилие с ее стороны. Возможно, память об этом психологическом насилии трансформировалась в новелле "Во имя любви" - в насилие физическое. Возможно, прав Мейнерц, предполагающий, что сцена инцеста в новелле могла иметь реальную автобиографическую основу. Сам Эрик в неопубликованном при его жизни - и на момент выхода книги Мейнерца - интервью утверждал, что описал в этой новелле отношения со своей работой - своим "ребенком", которого он вот так убил. Было ли это кокетство и запудривание мозгов мальчику-интервьюеру - или в самом деле Эрик вложил в свою новеллу еще и такой символический подтекст? В таком случае черты Эрика есть и в образе Дженет, не только в образе Роберта, - и кстати, сам Мейнерц тоже указывает на это, вспоминая, что и Дженет в новелле, как сам Эрик, не может вынести вида срезанных тюльпанов.
Мейнерц считает, что если Эрик в самом деле подвергался сексуальному злоупотреблению со стороны матери или какой-либо другой женщины, то этот опыт насилия мог стать причиной его "двусмысленных отношений с женщинами, неясной сексуальной ориентации и резкого отделения "чистой любви" от "сексуальной любви"". Вот насчет "неясности" сексуальной ориентации я бы с Мейнерцем поспорила: технически говоря, Эрик был бисексуален, но явно тяготел к гомосексуальным отношениям. И в любом случае нельзя считать, что его би- и гомосексуальность могут быть как-то связаны с сексуальными злоупотреблениями, жертвой которых он то ли стал, то ли не стал в детстве. Вот что касается "страха, депрессий, социофобии, неприкаянности, ненависти к себе, физического стыда и усталости" - тут другое дело, можно предположить, что все это в жизни Эрика было и вправду связано с пережитым в детстве сексуальным насилием. Но с тем же успехом все это может быть следствием исключительно психологического насилия и, так сказать, "личных тараканов" и особенностей характера.
И еще немногобуков о новелле и о выздоровлении Эрика

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

19:14 

Хочешь песенку в награду?
Мейнерц, я обещала закончить пересказывать тебя в этом году? Обещала. Вот и иди сюда. В прошлый раз мы остановились в 1971 году. Эрик окончательно расплевался с Королевским шведским балетом и вновь вернулся к чисто танцевальной карьере. Несмотря на травмы, депрессию и возвращающиеся все чаще приступы боли, он переживал тогда определенный подъем - благодаря намечающемуся партнерству с Наталией Макаровой. В декабре 1970 года Макарова дебютировала в АБТ - правда, не с Эриком, а Иваном Надем, венгерским танцовщиком, в последнюю минуту заменившим Эрика (тот был в очередной раз экстренно госпитализирован). Но репетировала "Жизель" Макарова именно с Эриком. Она "так много слышала о нем [Эрике]. Мы репетировали, и по-моему, он был идеальным Альбрехтом, элегантным и утонченным стилистом". Надо сказать, что и Эрик отзывался о Макаровой с большим пиететом, и уверял, что партнерство с нею стало для него новым вдохновением - потому что партнерство с Карлой Фраччи, каким бы идеальным оно ни было, за годы их сотрудничества уже утратило определенную новизну. Правда, не все критики были согласны с Эриком; я сама в свое время приводила отзывы из Dance Magazine: во время гастролей по США в сезоне 1971 года Эрик выступал с "Жизели" и с Макаровой, и с Фраччи, и по мнению Ольги Мейнард, пара Карла+Эрик крыла пару Наташа+Эрик одной левой ногой. С другой стороны, были у пары Наташа+Эрик и свои поклонники, так что нельзя сказать, что это партнерство было провальным или неинтересным. Другое дело, что оно так и не сумело окончательно сложиться: Эрик слишком рано ушел со сцены. В книге Грюна он еще не без юмора вспоминал о той "войне", которую вели за него Карла и Наташа - в основном, конечно, Карла; и хоть на расстоянии в несколько лет эти драмы "как ты смеешь танцевать с ней премьеру!" выглядели довольно комично, но тогда Эрику было не до смеха. Впрочем, в то время ему вообще было в принципе не до смеха, потому что его невыясненная болезнь прогрессировала и совершенно измучивала его.
Итак, свою премьеру "Жизели" в АБТ Макарова танцевала не с Эриком, а Иваном Надем, Эрик же попал в больницу с очередным приступом желудочных болей. Макарова навестила его, лежащего под капельницей. Эрик был обезвожен - причем уже не в первый раз, и отмены спектаклей значили, что его силы на исходе. "Когда танцуешь, всегда чуть-чуть умираешь, - сказал он в интервью. - Горишь, как факел, и можно гореть так очень долго, а потом вдруг наступает день, когда ты больше не можешь. И тогда ложишься в больницу и думаешь: ну, теперь я умру. Потому что больше нет сил, и ты думаешь, что лучше всего было бы умереть. А потом силы вдруг возвращаются снова. Так, как будто ничего и не случилось. Это происходит удивительно быстро".
Итак, Эрик и Наталия Макарова фактически танцевали вместе очень мало, но в их партнерстве, по обоюдному признанию, была химия, "что-то, что могло сработать". Макарову восхищало то, как в Эрике соединялись "врожденный аристократизм манер и техническая виртуозность, редкостная артистическая чувствительность и способность создавать атмосферу на сцене". "Когда мы танцевали вместе, между нами возникала химия, естественная связь, в которой не было ничего натужного или фальшивого. Мы были спокойны, духовно связаны друг с другом. Романтический репертуар давался нам очень легко. Особенно памятна "Шопениана", из-за того поэтического чувства, присущего Эрику и очень близкого мне. Мы одинаково чувствовали те оттенки, ту мимолетность, которая должна быть в романтическом балете".
На одном из представлений "Шопенианы" Эрик танцевал ноктюрн и вальс с Макаровой, но в мазурке его заменил Иван Надь. Роберт Грешкович, присутствовавший на том спектакле, вспоминал, что Эрик "просто не мог это танцевать. Он и прежде был утонченным, но сейчас он казался скованным". Грешкович признавался, что был рад, что присутствует в зале в качестве простого зрителя, а не журналиста, и ему не нужно будет писать отзыв на увиденное. "Потому что до того момента Эрик Брун был для меня олицетворением идеала. И мне бы не хотелось писать правду о том, что я увидел".
Эрик все чаще и чаще говорил об уходе со сцены. Тамара Карсавина говорила, что лучше "покинуть сцену раньше, чем сцена покинет тебя", и этот совет звучал для Эрика все яснее и яснее.
Между рождеством и новым годом, в самом конце 1971, АБТ выступал в Вашингтоне. Эрик танцевал "Сильфиду" и "Коппелию" с Карлой Фраччи. После "Сильфиды" 29 декабря у Эрика опять был приступ сильнейших желудочных болей. Когда на следующий день Карла навестила Эрика в гостинице, он сказал ей: "Карла, это был мой последний спектакль". Позже Эрик говорил, что у него "не было другого логического выхода, только все прекратить. Может быть, мое тело подтолкнуло меня к этому". Может быть, добавляет Мейнерц, настал тот миг, когда то, каким был Эрик в реальности, и то, как он танцевал в реальности, больше не соответствовало тому идеалу, каким он заставлял себя быть.
"Его роль в истории была сыграна. Он занял свое место в балетном Пантеоне, бок о бок с Вестрисом, Бурнонвилем, Легатом и другими великими танцовщиками, с шестнадцатого века способствовавшими развитию балетного искусства. Он был danseur noble двадцатого столетия. Не таким, как Нижинский, Нуреев, Барышников, но самим собой - и самым благородным из них".
Многобуков, как всегда

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

19:27 

Хочешь песенку в награду?
Кому кусок Мейнерца? Он маленький, но зато я наконец-то разделалась с шведской историей, она у меня шла со скрипом. Впрочем, у Эрика тоже, как мы теперь все знаем, не сложились отношения с Швецией, с шведами, а пуще всего - с шведской прессой. Не сошлись они характерами. А вот с канадцами - сошлись, но канадцы будут еще нескоро, только в 1983 году. До канадцев еще надо дожить. А пока - на дворе год 1968.

Эрик как худрук Королевского шведского балета пробуждал у публики интерес к этой труппе: по воспоминаниям Барбро Карлеса, Джеки Кеннеди и Кристина Онассис, приезжая в Стокгольм, приходили теперь на балетные спектакли - именно потому, что Эрик был худруком КШБ. Он принялся укреплять артистические, "репертуарные" связи труппы с Северной Америкой, начав с балетов Гранта Стрэйта, канадского хореографа (не помню, был ли он еще в то время штатным хореографом НБК или уже ушел). Правда, на генеральной репетиции Эрик пришел в ужас и сказал Гёрану Гентеле, что так не пойдет, мы не можем включать это в репертуар (дело было еще в том, что на остальных репетициях Эрик не присутствовал, так что труппа репетировала эти балеты не то чтобы совсем самостоятельно, но без его надзора), а после этой генеральной, сконфуженный результатом, написал Селии Франке, что "сегодня видел его балеты в первый раз" и что "хотя трудно судить по одной оркестровой репетиции, но я по-прежнему чувствую, что он (Стрэйт) не развивается так, как я рассчитывал". Мейнерц не дает никаких объяснений, но я предполагаю, что Эрик заказал Стрэйту именно новые балеты, специально для шведской труппы, а не приобрел у него права на постановку уже известных ему работ, поэтому-то полученный результат и стал для него определенным шоком: он не ожидал, что все будет... ну не то чтобы так плохо, но не настолько хорошо.
С другим североамериканским репертуарным приобретением Эрику повезло больше - и был он доволен этим приобретением гораздо больше: в 1968 году Джером Роббинс поставил в КШБ свою "Свадебку", с энтузиазмом встреченную труппой. Мейнерц цитирует, по-видимому, Барбро Карлеса, своего главного шведского информатора: "Он создал такой балет, какого мы никогда еще не видели. Это был настоящий новый мир!". А Эрик внес свой "классический" вклад в репертуар труппы, поставив "Жизель", причем сумел в процессе вдохновить и увлечь всю труппу, так что даже старая гвардия "стала танцевать лучше". По воспоминаниям Карлеса, Эрик стремился развивать в танцовщиках индивидуальность, и "никогда не говорил о том, какие мускулы ты должен использовать, он всегда прибегал к художественным терминам". "Но, - добавлял Карлес, - это было рассчитано на меня, а не на всех, конечно. Я уже мог танцевать, теперь мне разрешили рисовать".
Герд Андерссон вспоминала, что это было трудное время для Эрика. "Он был так болен. У него была язва желудка, которую не могли обнаружить. Мне кажется, ее нашли намного позже, а тогда все говорили: "Ох, Эрик, он так нервничает... Вот, у него опять болит живот". Все вокруг считали, что эти боли были чисто нервного происхождения, и сам Эрик в это верил. Он всегда был склонен к самокопанию и самогрызению, и с годами это только усиливалось. Он все глубже погружался в себя, и во время работы в его сознании рождались "внутренние картины", связанные с балетом, с его личными отношениями, с внутренней, духовной жизнью и с его искусством.
Эти "внутренние картины" отчасти были перенесены на бумагу в книге Beyond Technique, которая задумывалась как пара к вышедшей в 1961 году книге Bournonville and Ballet Technique. Но Лилиан Мур, с которой Эрик написал Ballet Technique и с которой предполагал написать и Beyond Technique, умерла от рака, и ее место в качестве соавтора Эрика заняла Сельма Джин Коэн. Она вспоминала, что работа над этой книгой превратилась в "цепь диалогов" между нею и Эриком. Можно даже сказать - в цепь монологов, произнесенных Эриком, потому что в первый же день работы Эрик "проговорил два часа", и "это повторялось несколько раз". "Я помню, как спрашивала его о чем-нибудь и думала: "Cколько вопросов я успею ему задать за два часа?". А потом проходили два часа, и я понимала, что успела задать ему только один вопрос". Можно только гадать, сколько из "наболтанного" Эриком не вошло в книгу - все-таки, скорее всего, там были известные ограничения по листажу и объему. А Эрику было что сказать - и в Beyond Technique чувствуется, как много у него накопилось, даже наболело, если можно так выразиться.
В книге Эрик очень внятно и логично рассказывает о своем подходе к исполнению тех или иных партий - Джеймса, Альбрехта, дона Хосе, слуги Яна. Но на сцене иногда эта внутренняя логика могла ускользнуть от непосвященного зрителя. Арлин Кросс, например, - не то чтобы совсем непосвященный зритель, мягко говоря, - и та порой бывала сбита с толку, глядя на то, как Эрик, исполняя партию Альбрехта, сопровождает свою игру какими-то личными и загадочными "ритуалами". Она описывала, как он лихорадочно передвигался по сцене в мимических сценах, как он стоял один, "то резко вытаскивая меч, то застывая в любезном оцепенении". "Мы спрашиваем себя не о том, хорош ли он, а о том, что он вообще делает".
В 1970 году, вернувшись на сцену после травмы (судя по описанию, приведенному у Мейнерца, что-то там у Эрика случилось с шейными позвонками), Эрик танцевал в "Сильфиде" в Копенгагене. В интервью датской газете он сказал, что не вынес бы "официального прощального спектакля": "Лишь когда занавес закрылся, я подумал, что это было прощание".
И еще немного

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

17:40 

Хочешь песенку в награду?
Когда я только получила книгу Мейнерца, я говорила, что с моим знанием (вернее, незнанием) датского буду читать ее целый год. Оказалось, что прочитала я ее быстрее, а вот пересказ и вправду сильно затянулся. Поэтому я ее почти наверняка буду пересказывать год, но не два года. Потому что сегодня я принесла большой кусок очередной главы: "Как Эрик Брун стал худруком Королевского шведского балета и пожалел об этом". Ладно, вру, глава называется не так, а "Суперзвезда в Стокгольме", но от перемены названия смысл не меняется. И как обычно - заранее прошу прощения за все корявости перевода.
В 1967 году после довольно долгих размышлений и сомнений Эрик согласился возглавить балетную труппу Королевского шведского театра. Место худрука предложил ему Гёран Гентеле, руководитель Королевской оперы. По воспоминаниям балерины Герды Андерсон, Гентеле говорил вполне уверенно: "Я знаю, кого я хочу видеть руководителем моей балетной труппы". Сам Эрик не был уверен, что хочет занимать эту должность, он вообще был очень невысокого мнения о шведской балетной труппе. Но обаятельный Гентеле сумел его переубедить; кроме того, Эрик и Геран симпатизировали друг другу, уважали друг друга и чувствовали, что могут работать вместе. Эрик знал, что Гентеле окажет ему поддержку в реформировании Королевского шведского балета - а тот нуждался в реформировании и еще как. Уже на своей первой пресс-конференции в качестве худрука балетной труппы Эрик заявил, что приоритетными направлениями его работы на этой должности будут, во-первых, обучение и приведение труппы в надлежащую форму, во-вторых, проведение преобразований в балетной школе. По словам Эрика, шведской балетной школе недоставало единого стиля, она слишком легко поддавалась модным влияниям - и это плачевно сказывалось на качестве обучения. Эрик был намерен в первую очередь создать твердый "фундамент" - и это означало, что быстрых результатов не будет, зато будет постепенное и устойчивое изменение к лучшему. Ну, по крайней мере - так должно было быть.
Что касается труппы и репертуара - то Эрик начал с того, что пригласил Рудольфа для постановки "Щелкунчика". И как верно заметил Мейнерц, шведы, которые были себе на уме, и властный Рудольф образовали взрывоопасную смесь. По воспоминаниям одного из танцовщиков, Барбро Карлеса, Рудольф никогда не приходил на репетиции вовремя. "Мы часто работали по вечерам. С семи до десяти вечера. И тогда он приходил в половину десятого, а мы стояли и ждали его. Он всегда приводил с собой нового парня, он сидел в темных очках, в шапочке, и удивлялся, почему это мы такие кислые, почему мы не танцуем, почему мы такие ленивые. Ровно в десять все начали расходиться. Тогда он пришел в ярость: "Вы думаете только о своих детях и о своих автомобилях! Давайте работать!". "Ни за что!" - ответили танцовщики постарше".
На репетициях то и дело разражались скандалы, и многие танцовщики просто отказывались работать с Рудольфом. Но и Рудольф тоже не церемонился с ними и не собирался щадить чьи бы то ни было тонкие чувства, и в интервью шведскому телевидению заявлял, что вообще не считает кордебалет шведской труппы сколько-нибудь профессиональным. "Это почти что любители. Они плохо обучены".
Впрочем, Мейнерц замечает, что все это были больше слова и слова. Конечно, уровень шведского кордебалета оставлял желать лучшего, но и сам Рудольф говорил то же самое и о миланской, и о венской труппах, так что его заявление было принято в штыки и сочтено очередной вздорной татарской выходкой. Эрик в свою очередь попытался защитить Рудольфа от нападок, сказав в телеинтервью, что "благосостояние общества отрицательно сказывается на достижениях в искусстве". Проще говоря: когда дома хорошо, хочется побыстрее отпрыгать свое от звонка до звонка - и домой, к жене/мужу, к детям, к телевизору. Представитель труппы Гёста Свальберг с Эриком не согласился, а весьма влиятельный критик Анна-Грета Штале написала, что нормальная буржуазная жизнь - с детьми, в уютном доме, - это не недостаток, а преимущество для танцовщика, помогающее ему быть человечным и раскрываться на сцене. В общем, тепло и сытость вредят искусству не больше, чем холод и голод. Впрочем, само собой, Эрик имел в виду только расстановку приоритетов: что важнее для танцовщика - искусство или "внеслужебное существование"? Но шведская пресса ничего ему не спустила и тут же вцепилась в него намертво. Бенгт Хегер, еще один критик, ехидно написал, что вилла на Ривьере, принадлежащая Рудольфу, никак не вредит его искусству, и Эрик остается одним из лучших в мире классических танцовщиков, но при этом получает "тысячи крон за спектакль" - и при этом "они оба имеют наглость" нападать на своих гораздо более скромных коллег за то, что те хотят иметь "трехкомнатную квартиру, автомобиль и летний домик".
И как всегда - еще немного многобуков

@темы: Rudolf Nureyev, Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

23:48 

Хочешь песенку в награду?
Перелистывала Мейнерца - вернее, в пятидесятый раз перечитывала страницу, посвященную отношениям Эрика и Константина. Поняла, что неправильно перевела там кое-что: Мейнерц писал, что не мало кому из друзей Эрика нравился Константин, а что мало кто из друзей Эрика вообще обращал на Константина внимание. По-моему, это звучит еще обиднее, чем первое - неправильное - толкование этой фразы. Мол, подцепил Эрик какого-то мальчишку - не великого танцовщика, не гениального хореографа, - ну и зачем на него внимание обращать, тоже еще, важная птица!.. При этом сам Мейнерц потом будет описывать Константина, опираясь во многом на мнение друзей Эрика, - может быть, тех самых, которые "не обращали на Константина внимания". И стоит ли удивляться, что портрет получается довольно неприглядный: алчный, прилипчивый, не очень-то талантливый карьерист, пытающийся использовать своего любовника, чтобы забраться повыше, и при этом обращающийся с этим любовником неуважительно и невежливо. Ужас, ужас, бедный Эрик, связался с таким неприятным типом! И приведенные тут же слова Пенелопы Рид Дуб ("поклонницы и близкой подруги" Константина, а значит - человека из противоположного лагеря) общей картины не меняют: да, она считает, что Эрик восхищался Константином и заботился о нем, а Константин обожал Эрика, но складывается впечатление, что Мейнерц ей не очень-то верит, а приводит ее мнение для того, чтобы быть "объективным".
Ну к черту. Какое счастье, что у меня есть мемуары Карен Кэйн, лишенной предубеждений против Константина - и имевшей возможность (в отличие от таких информаторов Мейнерца как Леннарт Пасборг и Ликке Шрам) тесно общаться и с Константином, и с Эриком, можно даже сказать - наблюдать за их отношениями. И судя по ее рассказам, все у Эрика с Константином было далеко не так печально и безысходно, как пытается показать Мейнерц. Чего стоит одна крохотная - и прелестная - совершенно бытовая деталь, на которую Мейнерц просто не обратил внимания (а ведь наверняка знал о ней, он же и с Карен общался, и ее мемуары наверняка читал, не мог не читать): как Константин готовил капризному и привередливому Эрику то, что Эрик соглашался есть. Это что-то настолько семейное, трогательное и теплое, что - пусть я тоже пристрастна - у меня уже не получается верить, что в последние годы жизни Эрика у него с Константином были холодные и натянутые отношения. Сложные - да, охотно верю (как верю и в то, что такие отношения с Константином у Эрика были всегда, не только в последние годы, потому что когда и с кем у Эрика вообще были простые отношения?), но по-прежнему тесные и... семейные, что ли.
А еще я прочитала интервью с Колином Пизли из Австралийского балета. Он был характерным танцовщиком и, среди всего прочего, исполнял роль Мэдж в "Сильфиде" - а "Сильфиду" у австралийцев ставил как раз Эрик в конце 1985 года, а ассистировал ему Константин. При этом, что интересно, Пизли утверждал, что репетировал с танцовщиками не Эрик, а Константин - "хореограф и близкий друг Эрика". Вообще надо попытаться поискать подробную информацию об этой австралийской "Сильфиде", пока еще у меня больше вопросов: кто, как, когда, что, почему и все такое. Ну вот, однако же, даже Пизли, который, наверно, и с Константином-то общался только в период постановки "Сильфиды", считал его "близким другом" Эрика. Или, по крайней мере, выбрал именно эти слова, чтобы охарактеризовать Константина в интервью.
Не помню, говорила ли я об этом: Константин ведь тоже играл Мэдж в "Сильфиде" НБК. Жаль, пока не удалось раздобыть ни одной фотографии с ним в этой роли. Да и с рецензиями тоже напряженка (ну, лишний повод подкупить еще балетных журнальчиков): в сети я выискала только одну рецензию 1980 года, где Константину посвящена всего одна строка: "Constantin Patsalas was remarkable as he brought the scariest witch to the stage". Спасибо и на этом.
Я наболтала черт знает чего. Простите. Очень хотелось потрепаться об Эрике и Константине.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, Constantin Patsalas

17:21 

Хочешь песенку в награду?
Даже не буду извиняться за то, что опять безобразно забросила пересказ Мейнерца. Лучше порадуюсь, что все-таки к нему вернулась, и продолжу с того места, где остановилась в прошлый раз. А остановилась я в 1966 году, когда Эрик начал работу над "Лебединым озером" для Национального балета Канады. Еще раз повторю: я уже рассказывала более-менее подробно об этом ЛО вот здесь, так что кому интересно, что там у Эрика были за лебединые страсти с черными королевами, - тот может залезть в мой старый пост и почитать, а потом погоревать вместе со мной из-за того, что где-то есть телеверсия этой постановки ЛО с Эриком в роли принца, а никак до нее не добраться.
В феврале Грант Стрэйт из НБК приезжал к Эрику в Рим, чтобы обсудить с ним подробности готовящейся постановки; в июле того же года он снова встретился с Эриком, на этот раз в Копенгагене. И в Риме-то Эрик переживал не лучшие времена, а в Копенгагене, по воспоминаниям Стрэйта, он вообще упал духом, не хотел выходить из дома и очень горько говорил о Королевском датском балете (который, как я писала в предыдущем посте-пересказе, очень славно прокатил Эрика мимо почти обещанного поста художественного руководителя). Но конечно, беседовали они со Стрэйтом не только о коварном КДБ, но и о канадском ЛО, и Эрик вполне открыто давал понять, что хочет сделать принца центральным персонажем наряду с Королевой-лебедь, и продолжал отстаивать свою идею о превращении Ротбарта в Черную Королеву, даром что "он не мог точно объяснить, какую роль она играет". Значение Черной Королевы в этой версии ЛО так и не прояснилось до конца; Фрэнк Аугустин, один из исполнителей партии принца, вспоминал в своих мемуарах, что Стрэйт вообще-то славился тем, что способен добраться до сути во что бы то ни стало, но даже ему оказалось не под силу добиться от Эрика, для чего вообще нужна эта Черная Королева вместо старого доброго Ротбарта. В конце концов, и стоило ли мучиться и выспрашивать? Просто у Эрика была такая концепция, чего пристали к человеку, в конце концов?
Осенью в Торонто начались репетиции, и оттуда Эрик написал Рудольфу в Вену, попросив купить и прислать ему партитуру ЛО: "Ты не мог бы также скопировать кое-что из твоей партитуры: вариацию танцовщика из па-де-сис в твоем первом акте?..". Он рассказал Рудольфу, что закончил работу над вторым и четвертым актами, что получает большое удовольствие, занимаясь постановкой ЛО, и что часто думает о Рудольфе ("о своем партнере", как написал Мейнерц). "Я пытаюсь удержать что-то, несколько чувств, которые я могу себе позволить, не разрушив себя самого, даже если это не имеет отношения к действительности". "Торонто - неплохое место для меня, прямо сейчас я фактически чувствую себя тут хорошо. Мои силы приходят и уходят, как волны, набегающие на берег, и сейчас я плыву на высокой седьмой волне, и не думаю о том, что будет, когда этот поток снова выплеснется на берег и затопит все и превратит в хаос. Мне кажется, я все это переживал уже много раз".
И так далее

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, Rudolf Nureyev

16:04 

Хочешь песенку в награду?
Нынче ночью приходили ко мне в дайри из Германии, искали Константина Патсаласа и Эрика Бруна. Но кажется, ничего не нашли, и немудрено: для Константина отдельного тэга нет (завести, что ли?), тэг для Эрика есть, но трудно, наверно, разобраться в эрикопостах без знания языка. Ходит ко мне еще с лета какой-то человек из Италии, почитывает посты про Эрика через гуглпереводчик. Так и хочется помахать ему рукой и сказать что-нибудь приветливое, но боюсь его смутить. И главное - у меня же отключена опция комментирования для незарегистрированных, так что сказать что-то приветливое я могу, но ответить он мне при всем желании не сможет. И так получится совсем неловко. Так что ладно, буду молчать и дальше писать всякую ерунду про Эрика. Или не ерунду. Вот у меня Мейнерц лежит, продолжу его пересказывать.
В прошлый раз мы остановились в мае 1965 года, на торжественной речи Свена Крэга-Якобсена, посвященной, естественно, Эрику. Злоязычный Эрик сравнил эту речь потом с полицейским протоколом - как всегда, когда у Эрика плохое настроение, на него не угодишь. Кстати, я нашла эту речь в продаже (она была выпущена отдельной брошюркой), и теперь подумываю ее купить. Интересно же, какие дифирамбы там спеты Эрику.
Весной 1965 года в Королевском Датском балете произошла очередная смена караула: руководитель театра Хеннинг Бронстед объявил об уходе в отставку, а Нильс Бьорн Ларсен, балетный худрук, наметил свою отставку на январь следующего года, сразу же после окончания гастролей КДБ в США. Руководство КДБ стало рассматривать кандидатуры на пост худрука - пока еще не постоянного, а, так сказать, переходного, и одним из кандидатов был Эрик - надо заметить, кандидат вполне заинтересованный. Тем не менее, у него на тот момент были определенные обязательства по контрактам, которые нужно было выполнять, а значит - он не мог целиком отдаться работе на должности худрука КДБ. Поэтому он охотно поддержал кандидатуру Флемминга Флиндта - в качестве, как он думал, временного худрука. Вот только новоназначенный руководитель театра Пер Грегаард решил, что Флиндт вполне устраивает его и в качестве постоянного худрука - а Эрика потихоньку сбросили со счетов: скрипач не нужен. Эрик в ответ излил свое разочарование в интервью, хорошенько оттоптавшись на теме предстоящих американских гастролей: мол, все не так, запланированы они плохо, и добра из этого не выйдет. Впрочем, если верить Эрику Ашенгрину, описавшему эти гастроли в своей книге "Dancing Across the Atlantic", вышло как раз добро, и благодаря трехмесячному американскому турне (организованному, кстати, Солом Хьюроком) КДБ укрепил свои позиции на международной арене и встал вровень с такими зубрами как Большой и Кировский, Роял Балле, АБТ и НЙСБ. Эрик танцевал только в крупных городах (а всего КДБ посетил в тот раз восемнадцать городов и дал 81 представление) и, по воспоминаниям Арлетты Вайнрайх, держался в труппе особняком. Во время перелетов между городами он "сидел впереди, рядом с костюмером Джеком, и без конца ругался. Он называл Нильса Бьорна [Ларсена] тряпкой". Он много пил, раздражался, нервничал - и по мнению Арлетты, дело было не только в том, что ему предпочли Флемминга Флиндта в качестве худрука, но и в том, что и на сцене у него нашелся соперник: новое поколение американских зрителей с большим восторгом принимало Хеннинга Кронстама, а не Эрика. И в интервью журналу Newsweek он признался, что во время этих гастролей чувствовал себя очень одиноким: "Мне было трудно находиться рядом с ними так долго <...> самодовольство, основанное на восхищении нашим славным прошлым, разрушает нас, датчан. <...> Я понимаю их, потому что я сам датчанин. Но они не понимают меня". Казалось, он упал духом, он опять изводил себя сомнениями и говорил, что его карьера достигла пика, и он не может "повернуть назад". Перспективы были мрачны: "Никто не может предложить мне что-нибудь, чего я еще не пробовал. <...> Мне некуда идти после этих гастролей".
В отличие от этого интервью, статья в Time, посвященная Эрику, была гораздо оптимистичнее: там его, как водится, называли самым значительным danseur noble в мире, обладающим превосходной классической техникой и драматической выразительностью. "Одна балерина сказала однажды: "Нуреев - это Каллас, исполняющая Беллини, Брун - это Шварцкопф, исполняющая Моцарта". Но Брун тоже научился кое-чему у своего друга Нуреева. Дон Хосе в версии "Кармен" Ролана Пети - это одержимый человек... <...> У него пылают глаза... <...> и он мечется по затененной сцене со стремительной пантерьей грацией". По-моему, и вправду никогда прежде Эрика нигде не сравнивали с пантерой, это была прерогатива Рудольфа. (Я заказала Time с этой статьей, так что надеюсь, когда она придет, я смогу ее отсканировать и выложить. Лучше читать ее в нормальном английском оригинале, чем в моем корявом переводе с датского.)
И еще немногобуков

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Rudolf Nureyev, Erik Bruhn

Черновики и черт

главная