• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: александр мейнерц "erik bruhn – billedet indeni" (список заголовков)
14:05 

Хочешь песенку в награду?
Люблю эту фотографию с суперобложки Мейнерца: Эрик тут получился одновременно и высокомерным и неприступным, и очень чувственным. Занятно, что тут абсолютно другой подзаголовок: "Dansens herre" вместо "Billedet indeni". Может быть, Мейнерц изменил подзаголовок книги в последний момент?


@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn

02:33 

Хочешь песенку в награду?
Вдруг поняла, что ужасно соскучилась по Мейнерцу. Надо, наверное, все-таки взять себя в руки и закончить пересказ. Вот вернусь из Гамбурга и попробую снова за него взяться. Хотя сейчас листала книгу и чувствовала, что пересказывать уже почти нечего: я все основное из последних глав уже где-то приводила-переводила, так что хронологический пересказ будет по большей части - повторением пройденного ранее. Особенно самая последняя глава - о смерти Эрика. Я ее сейчас перечитывала и думала, что она пробирает, как в первый раз, хотя я ее знаю не то чтобы наизусть уже, но близко к тексту. Как все начинается летом 1985 года: приезд в Копенгаген, жалобы на боли в затылке, страх инсульта, беспокойство врачей из-за того, что Эрик слишком уж исхудал (привет канадскому врачу, поставившему Эрику диагноз "истощение" - жаль, неизвестно, в каком это было году), и тут же - смерть Тони Ландер от рака легких, и пророческое замечание Эрика: мол, если у него будет рак легких, то он хочет умереть быстро, "за три недели". Потом воспоминания Джереми Рэнсома - что Эрик стал курить другие сигареты и кашлять, и говорил, что у него бронхит (и как Джереми, увидевший однажды его приступ кашля, подумал, что у Эрика "не просто бронхит"). Потом конец 1985 года, последнее Рождество - и последний приезд Эрика в Данию (он не встречал Рождество в Дании с 1962 года), прощание с сестрой Озой, с семьей Шрам, с Сьюз Уолд, с Эббе Морком, да и с Леннартом Пасборгом тоже - но с Леннартом он еще увидится, а с ними - уже никогда. И все-таки... нет, тут нельзя ничего утверждать наверняка, это слишком зыбкая почва, но мне все кажется: тогда он если и не знал наверняка (может быть, не знал, ведь тогда он рассказал Ликке Шрам, что врачи нашли у него "затемнения" в легких, но диагноз еще не поставили), но уже предчувствовал, что времени у него мало. Начало 1986 года: business as usual, но тут же последнее письмо Рудольфу Нуриеву - от 10 января, с размышлениями о смерти, которую нужно принять; потом 1 марта - прощальный спектакль Нади Поттс ("Тщетная предосторожность") - и последнее появление Эрика на публике. 19 марта появляется его прощальное письмо-обращение к Национальному балету Канады. 20 марта он ложится в больницу умирать. Но еще до того - пока Эрик еще дома - приезжает Леннарт Пасборг: в квартиру Эрика, где горят свечи. Черт знает почему, но меня всегда чуть ли не до слез трогает эта мимолетная подробность в воспоминаниях Пасборга: как Эрик перед его приездом попросил Константина зажечь свечи, чтобы было чуточку радостнее. Нет, пожалуй, дальше не буду, потому что у меня всегда жалость к Эрику (ну, не совсем жалость, печаль - это было бы точнее, жалеть его незачем, грустить о нем - ну, тоже незачем, но как-то логичнее, что ли) связывается в этой главе с дикой жалостью к Константину. Потому что ни Мейнерц, ни его основный источник информации - Пасборг, - оба они не дают себе труда как-то посочувствовать Константину, хоть на минуту подумать, каково ему было в те мартовские дни восемьдесят шестого. Конечно, они и не должны, Мейнерц же не биографию Константина пишет. Но почему Мейнерц как будто не понимает, что это поведение Константина противоречит нарисованному выше - и весьма неприглядному - портрету Константина как карьериста, использовавшего связь с Эриком в своих личных целях. Теперь-то ему от Эрика уже не было никакой пользы, он мог бы и не тратить свое время и силы на умирающего. Но нигде ни Мейнерц, ни Пасборг ни признают, что Константин был действительно привязан к Эрику. Вычеркнуть его совсем из жизни Эрика - и из последних дней жизни Эрика - невозможно, но Мейнерцу удается как можно меньше обращать на него внимание. И получается неожиданный эффект: Мейнерц словно пожимает плечами и говорит читателю: ну да, Патсалас был с Эриком до конца во время последней болезни Эрика, ну а чего тут такого, не стоит на этом останавливаться, поговорим о чем-нибудь другом. И вправду, думает читатель, а зачем на этом останавливаться? Ведь вполне нормально, что партнер/супруг/любовник хочет быть до конца со своим партнером/супругом/любовником. И даже не ради наследства. Ха-ха.
Так, ладно. Вы прослушали пятьдесят восьмое с половиною выступление на мою любимую тему: редиска Мейнерц неправильно написал об отношениях Константина и Эрика. А я, разумеется, знаю, как правильно, слушайте меня. Какое счастье, что сам Мейнерц меня не слышит.
А вообще мне еще жаль, что Мейнерц явно порезал рассказ Пасборга о последних днях Эрика. Я бы хотела почитать его целиком и без купюр.

@темы: Constantin Patsalas, Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

15:39 

Хочешь песенку в награду?
Мейнерц у меня совсем завис. Я даже знаю, в чем причина, просто не хочу ее озвучивать публично. Не знаю даже, доведу ли теперь дело до конца. Кое-как сделала маленький отрывок, но с огромными пропусками и без всякого увлечения. Тоска. Никуда я не гожусь.
Сьюз Уолд, с которой Эрик познакомился примерно в 1962 году, незадолго до смерти своей матери, и с годами очень крепко с нею сдружился, вспоминала, что Эрик на самом деле был невероятно тревожным человеком. В одном из постов я уже пересказывала историю о том, как они вместе летали на Ибицу, где Эрик купил дом (когда он его купил - кажется, точно неизвестно, может быть, где-то в начале семидесятых). Сьюз призналась тогда, что боится летать, на что Эрик заявил, что он не боится, и предложил Сьюз держать его за руку - чтоб тоже бояться. Вот только во время полета Сьюз заметила, что его руки стали совершенно мокрыми от пота. Он был испуган, но прятал страх, и если б Сьюз не держала его за руку в этот момент, то и не догадалась бы, что он так сильно боится.
Мейнерц никак не комментирует этот рассказ Сьюз Уолд, так что можно лишь предполагать, действительно ли Эрик страдал аэрофобией, или просто данный конкретный полет был каким-то нервным, поэтому он и испугался, но постарался спрятать свой страх, чтобы не пугать Сьюз еще сильнее.
Сьюз вспоминала, как Эрик по пути в ресторан выбирал длинные обходные пути, подальше от людей, "просто потому что он не любил идти сквозь толпу". Они прекрасно проводили время вместе, часто не обмениваясь ни единым словом, понимая друг друга молча. А иногда принимались хохотать до упаду. У Эрика было огромное чувство юмора, часто довольно вульгарное, но прекрасно сочетавшееся с "плотоядным дьявольским смехом" - и контрастировавшее с его эфирной внешностью. Еще Сьюз часто казалось, что у Эрика могли бы быть психические отклонения - если бы он не был "человеком искусства" и если бы у него не было возможности существовать на сцене, "по-настоящему присутствовать" на сцене. "Альбрехт, дон Хосе, Ян - это были маски, за которыми он скрывался". И благодаря этим маскам, как считала Сьюз, он мог "проживать" свои чувства так, чтобы это "проживание" не становилось опасным.
Среди близких друзей Эрика следует назвать еще супругов Ингрид Глиндеманн и Леннарта Пасборга. С Ингрид Глиндеманн Эрик подружился еще в начале шестидесятых годов. Она танцевала в Королевском датском балете, и Эрик очень уважал ее за "недатское" отношение к работе - видимо, такое же серьезное, какое было у него самого. Когда Ингрид вышла замуж за Леннарта Пасборга, молодого врача, они вдвоем (втроем - плюс их сын Стефан) стали для Эрика еще одной "приемной семьей", наряду с семейством Шрам. После операции Эрик какое-то время жил с ними, приходя в себя и набираясь сил. Все-таки Эрик был немножко кот.
Пасборг считал, что в Эрике было что-то "трансцендентальное", что Эрик имел доступ к чему-то сверхъестественному, к чему-то "на другом уровне". По мнению Пасборга, Эрик был меланхоликом (имеется в виду именно меланхолический темперамент), склонным, в силу этого, к депрессиям. Но несмотря на все кризисы, он был очень сильным человеком, и большинство его поступков были вызваны поисками чего-то, чего он не мог найти у других людей. "Ему приходилось искать это в самом себе. <...> Он нуждался в приватности". "Но он мог и проводить время с другими людьми. Он был очень общительным. Так что можно было гадать, притворяется ли он. И да, и нет". "У него было очень развитое черное чувство юмора".
Почему-то у меня совершенно не идет пересказ. Поэтому, пожалуй, я пока пропущу рассказ Эббе Морка о его знакомстве с Эриком и перейду к событиям в жизни Эрика. Может, пойдет чуточку повеселее.
После операций Эрик решил, что больше не хочет постоянно жить в Дании. В феврале 1973 года он сказал в интервью канадской газете Globe and Mail, что планирует переселиться в Торонто. "Канада подходит человеку вроде меня. Я немного цыган...<...> но я хочу осесть в Канаде". Он планировал укрепить свои связи с Национальным балетом Канады и обсуждал с Селией Франкой возможность занять должность resident producer в НБК (что и произошло в сезоне 1974/75).
Летом 1973 года, еще до операций (почему-то Мейнерц немного нарушает хронологию), Эрик написал Рудольфу, что хорошо проводит лето. Вероятно, одним из признаков хорошего отдыха являлись "семейные скандалы", которые Эрик, по его собственному признанию, сам же и устраивал "от скуки". Хитрый Мейнерц не пишет, кому Эрик устраивал эти скандалы, и почему скандалы были "семейными", так что остается только догадываться, кто был пострадавшим. Сдается мне, что речь шла о Константине Патсаласе. В том же письме Эрик еще признавался: "Мне надоела жизнь, и я сам себе надоел", - и добавлял, что очень хочет "найти себя", выразить себя в какой-нибудь работе. У него были возможности для самовыражения: его пригласили сниматься в фильме "Девятнадцать красных роз" ("Nitten røde roser"), где он должен был сыграть главную роль, и играть самурая Такэхиро Канадзаву в театральной версии "Расёмона" (со Сьюз Уолд в роли Масако, жены Канадзавы). К сожалению, из-за невылеченной еще язвы Эрику пришлось отказаться от съемок в "Девятнадцати красных розах". Что касается "Расёмона" - то и репетиции, и премьера этой постановки откладывались несколько раз - тоже из-за болезни и восстановления Эрика после операций (режиссер не хотел брать на роль Канадзавы другого актера), и в конце концов премьера "Расёмона" состоялась лишь осенью 1974 года, практически одновременно (ну, не совсем, конечно) с возвращением Эрика на балетную сцену.
Ладно, хватит. Может быть, когда-нибудь продолжу. А если нет - ничего страшного, все самое интересное из последних глав я уже пересказывала раньше так или иначе.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn

14:11 

Хочешь песенку в награду?
Перелистываю Мейнерца и отыскиваю у себя ошибки в переводе/пересказе. Ну, ничего удивительного, если учесть, что язык я не учила, хорошо еще, что в конце концов понимаю, что где-то ошиблась. В рассказе Леннарта Пасборга о смерти Эрика я совершенно неверно поняла и перевела одну фразу. Леннарт рассказывал, что опоздал и пришел в палату через несколько минут после того, как Эрик умер. "Константин был совершенно раздавлен. Жаль, что меня не было рядом (там)". И вот следующую фразу я поняла и перевела абсолютно неправильно. Я перевела ее как "Мне казалось, Константин для этого не годится". На самом же деле (по крайней мере, так мне кажется сейчас), там было сказано что-то вроде: "Константин считал, что это было бы неудобно (неприятно? тяжело?)". То есть, Константин, выходит, либо волновался за Леннарта и считал, что тому не стоило видеть, как Эрик умирает, либо хотел быть в этот момент смерти один на один с Эриком, без Леннарта. И тут же сказано, что Эрик задыхался, "боролся с удушьем". Совсем не та легкая смерть во сне, о которой писали в Торонто Стар.
Не помню, писала ли я о том, что Леннарт, среди всего прочего, сожалел, что не мог откровенно поговорить с Эриком о его умирании, потому что Константин старался замять эту тему и развлечь/отвлечь Эрика. Не совсем понятно, почему Леннарт говорит об этом так, будто Константин находился рядом с Эриком круглосуточно и ни на миг не оставлял их с Леннартом наедине, и чуть только рот Леннарту не затыкал. И не знаю, прав ли был Леннарт, обижаясь на Константина за то, что тот не давал ему поговорить с Эриком о смерти. Мне кажется, если бы Эрик действительно хотел поговорить с Леннартом о своем умирании - он бы сам сделал это, не обращая внимания на Константина. Но может быть, он и не хотел.
И так ли уж был неправ Константин, пытаясь хоть на минуту отвлечь Эрика от мыслей от смерти, доставить ему хоть немного удовольствия? Ведь и Леннарт вспоминает, как однажды Константин принес кассету с испанской музыкой - и Эрик начал "танцевать руками" под эту музыку, и как это было трогательно и прекрасно, "живой жест среди умирания". А если б Константин не принес эту кассету - не было бы никаких "живых жестов", одно умирание.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, Constantin Patsalas

14:35 

Хочешь песенку в награду?
Открыла Мейнерца наугад, попала, естественно, на фотографию Эрика с Константином, я всегда на нее попадаю. Смешной Мейнерц - выбрал в качестве иллюстрации фотографию, на которой оба кажутся абсолютно счастливыми вместе, и написал, как Эрику было с Константином плохо, бубубу. Ну, не совсем так написал, конечно, но прозрачно намекнул. Я перечитала страницу, посвященную Константину в жизни Эрика, и поняла в очередной раз - нет, мне не кажется, у Мейнерца все-таки было к Константину что-то почти личное. Одна первая фраза чего стоит - мол, пожалуй, "единственной Ахиллесовой пятой" Эрика как руководителя НБК была его связь с Константином. И вторая фраза тоже хороша: Эрик познакомился с Константином на Ибице в начале 1970-х и устроил его танцовщиком в НБК. То есть, Мейнерц вполне себе прозрачно намекает, что Константина взяли в НБК даже не за его собственные красивые глаза, а исключительно по протекции Эрика. Угу, да, конечно. Истина, как водится, посередине: Эрик действительно посоветовал Константину попробовать устроиться в НБК (во время европейских гастролей компании в 1972 году), и может быть, даже замолвил словечко за него перед Селией Франкой (как я уже писала где-то: мол, Селия, тебе же нужны мальчики, любой балетной компании всегда нужны мальчики, а вот смотри, какой у меня мальчик есть), но - Селия Франка была дамой суровой, сильно сомневаюсь, что она бы поддалась на уговоры Эрика, если б видела, что Константин "не тянет", ну и кроме того - как сам Константин признавался, ему просто повезло, что НБК как раз собирался ставить "Спящую красавицу", и мальчики были нужны до зарезу.
Ну, третью фразу у Мейнерца я тоже опровергала когда-то: он утверждает, что это Эрик купил дом в районе The Beaches в Торонто, а Константин в этот дом въехал, а на самом-то деле все было наоборот: это Константин купил там дом, а Эрик жил там, приезжая в Торонто (нежно люблю первую фразу из единственного абзаца, посвященного Константину в книге Грюна: "When Erik Bruhn lives in Toronto, he stays with a young Greek-born dancer, Constantin Patsalas"). Ну, а дальше Мейнерц начинает, честно говоря, откровенно придираться к Константину, ехидно цитируя его "многословное интервью", в котором он всего-навсего смеет сказать, что работает "инстинктивно" и хочет, чтобы его "работа говорила сама за себя". Где тут криминал, я не пойму, но Мейнерц явно видит в этом что-то нехорошо характеризующее Константина, добавляет, что некие неназванные танцовщики НБК описывали стиль его балетов как "претенциозный и незрелый", и приходит к выводу, что, мол, трудно сказать, до какой степени искренним было желание Эрика как худрука поддерживать Константина и насколько эта поддержка была оправдана с художественной точки зрения.
Тут мне и хочется бросить книжку и побиться главою о сруб светлицы, потому что нельзя, Мейнерц, нельзя таким быть, я понимаю, что тебе почему-то Константин ужасно не нравится, я даже сочувствую, но зачем же вот так? Причем такие предположения мне кажутся в первую очередь оскорбительными для самого Эрика: типа закрывал глаза на бесталанные опусы своего дружка-любовника, чтоб с ним отношения не портить. Ну фигня же. Многие свидетели, напротив, утверждают, что Эрик вполне искренне восхищался балетами Константина и считал его талантливым хореографом. Больше того - Эрик, став худруком НБК, начал проводить очень жесткую политику, направленную на приведение деятельности компании в соответствие с художественными замыслами Эрика. И если бы Константин и его работы не вписывались в концепцию Эрика - вряд ли бы Эрик стал с этим мириться и закрывать на это глаза. Он умел быть жестким даже с самыми близкими людьми. И в таких вопросах как художественная политика и художественное развитие НБК он, судя по всему, не собирался идти ни на какие компромиссы. Так что - извини, Мейнерц, дело не в том, что Эрик поддерживал Константина, чтоб не обидеть его, а в том, что вполне осознанно считал его работы достойными включения в репертуар НБК. И опять же - Мейнерц сам себя опровергает, когда пересказывает со слов все тех же неназванных свидетелей душераздирающую историю о том, как Константин после назначения Эрика худруком НБК зазнался и стал держаться неуважительно с другими танцовщиками - с полной уверенностью в том, что раз его партнер стал худруком, то он и сам - почти худрук. А Эрик в воспитательных целях однажды отправил его с внутренних канадских гастролей домой в Торонто и заявил перед всей труппой, что у Константина не будет никакого особого статуса из-за его связи с Эриком. Как метко заметила gr_gorinich, Эрик вполне ясно дал понять, что связь-то есть. "Сам признался", как фараон из анекдота. Но дело даже не в этом, а в том, что Эрик вполне ясно дал понять, что не собирается делать никаких исключений для Константина, хоть Константин и является его любовником. Мейнерц же абзацем раньше прозрачно намекает, что Эрик вроде бы именно такие исключения делал. В общем, сам себе противоречит.
Ну и не откажу себе в удовольствии в сто пятидесятый раз процитировать Пенелопу Рид Дуб, дружившую и с Константином, и с Эриком, и считавшую, что Эрик заботился о Константине и восхищался им, но в присутствии других часто мог казаться равнодушным к Константину. После такого замечания снова начнешь невольно сомневаться в правоте Ликке Шрам, утверждавшей, что Эрик и Константин уже "вообще не были любовниками" в то время, когда она навестила Эрика в Торонто (примерно 1983 год). Впрочем, и самому Мейнерцу, рассуждающему без всяких доказательств о кратковременности физической связи между Эриком и Константином, тоже веры нет. Ну, у меня, по крайней мере. Потому что, как я уже говорила, в таких случаях надо либо со свечкой стоять, либо допускать все, что угодно.
И вот что абсолютно ускользнуло от внимания Мейнерца - впрочем, ничего удивительного, не Константин же был героем его книги, - то, что искренность привязанности Константина к Эрику была в конце концов проверена смертью Эрика. Реакция Константина на смерть Эрика, его отчаяние, его горе - все, по-моему, вполне ясно указывает на то, что права была Пенелопа Рид Дуб: Константин "обожал" Эрика. Или попросту говоря - любил. Без всяких карьерных соображений.
Кхм. Вы прочитали очередной пост бешеного шиппера. Спасибо за ваше терпение.

@темы: Erik Bruhn, Constantin Patsalas, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

19:01 

Хочешь песенку в награду?
Даешь Мейнерца населению. В прошлый раз мы остановились на жизни Эрика в Копенгагене с Кевином Хайгеном и на первом серьезном "срыве", случившемся у него после попытки заглушить боли в желудке коктейлем из виски и валиума. Вернее, как вспоминал потом сам Эрик, он начал пить виски и понял, что не помнит, принимал ли валиум или нет, поэтому на всякий случай выпил валиума, запил виски, потом выпил еще виски, а потом обнаружил себя на полу в ванной, не в состоянии пошевелиться. Кевин, вернувшийся из театра, нашел его, жутко перепугался, позвонил Сьюз Уолд, и та в три часа ночи примчалась в Гентофте вместе со своим женихом Бентом Мейдингом. Сам Кевин был не в состоянии перетащить Эрика из подвальной ванной комнаты наверх по лестнице в спальню. "Я помню, как он вдруг испугался почти до слез. Когда его перенесли из подвала, там на столе стоял букет увядших тюльпанов, и почему-то он не мог вынести их вида". Сьюз Уолд вспоминала, что они отпоили Эрика кофе и уложили его в постель, когда он пришел в себя.
Через день после срыва Эрик написал Сьюз Уолд записку, благодаря за то, что она приехала в "эту дурацкую ночь", хотя это было "утомительно" для нее. Он добавил, что сам "не устал от жизни, но, может быть, немного устал жить", и признался, что немного сожалеет о том, что раньше дал Сьюз экземпляр своей новеллы "Во имя любви" (когда я только начала читать Мейнерца, мне показалось, что Эрик именно к этой записке и приложил копию новеллы, но нет, судя по всему, новеллу он передал Сьюз в другое время). "Это письмо, которое я написал себе самому, но так никогда и не прочитал". Но хоть он и сожалел о том, что дал Сьюз свою новеллу, однако же, как пишет Мейнерц, он и прежде, и позже давал своим близким друзьям почитать эту новеллу, а после его смерти экземпляр "Во имя любви" остался в его квартире в Торонто (и никто его не сжег).
Я уже пересказывала сюжет "Во имя любви", но расскажу еще раз, чтоб не нужно было бегать по дневнику и искать нужную запись. Главные действующие лица: муж Гарри, жена Дженет и их единственный сын Роберт. Все у них хорошо, пока однажды семейный врач не рассказывает Гарри и Дженет о том, что их сын смертельно болен. Супруги решают уехать вместе с сыном в деревню и быть с ним рядом до конца. Дженет все сильнее привязывается к сыну и отдаляется от мужа, и даже решает, что будет спать рядом с сыном, чтобы не расставаться с ним ни на минуту. Гарри в отчаянии принимает снотворное, но когда Дженет находит его утром - он еще жив. Однако она ничего не предпринимает и дает своему мужу умереть, а потом закрывает дверь в его спальню и больше туда не заходит. Теперь они с сыном остаются вдвоем - чего, собственно говоря, и добивалась Дженет. Они вместе гуляют по лесу, купаются в озере, раздевшись донага, а вернувшись домой, ложатся спать рядом, в одной постели (видимо, до этого Дженет просто спала в той же комнате, но не в одной кровати с сыном). Дженет ласкает сына - тот не спит, но и не сопротивляется, остается совершенно пассивным, - а потом засыпает рядом с ним. В этой сцене есть одна фраза, которая меня ставит в тупик: я не уверена, что я перевожу и понимаю ее правильно, но по всему выходит, что Роберту казалось, будто он "вошел в нее", но действительно ли он совокупился с матерью - непонятно. Все остальное указывает на то, что Дженет ласкает сына и доводит его ласками до оргазма, но непосредственно до пенетрации дело так и не доходит. А в общем, черт его знает. Ох уж мне этот датский язык.
И, наконец, финал рассказа: Дженет кажется, что болезнь сына прогрессирует (что это за болезнь - не сказано), и она убивает Роберта, напоив его соком с огромной дозой лекарств. Она собирается сжечь его тело в камине и ссыпать пепел в раковину, которую они когда-то нашли вдвоем, но ей приходит письмо от врача, где сказано, что произошла ошибка, на самом деле Роберт совершенно здоров. Все. Конец.
Сложно сказать, сколько автобиографического было в этой истории. Велик соблазн сказать, что довольно много, слишком уж ясно просматриваются параллели между персонажами новеллы и реальными будто бы прототипами: Гарри напоминает Эрнста Бруна, рано устранившегося из жизни семьи и из жизни сына, Дженет - это Эллен Брун, убивающая сына своей любовью - причем в прямом смысле, ну, а Роберт - это сам Эрик, совершенно пассивный, мечтающий о другом мире и принимающий почти равнодушно и сексуальное насилие, и смерть от руки матери. Но при этом не стоит, наверно, слишком уж увлекаться этими соблазнительными параллелями и прочитывать эту новеллу как исповедь Эрика и как однозначное признание в том, что он был вовлечен в инцестуальные отношения с собственной матерью. В его жизни было - и это несомненно - психологическое насилие с ее стороны. Возможно, память об этом психологическом насилии трансформировалась в новелле "Во имя любви" - в насилие физическое. Возможно, прав Мейнерц, предполагающий, что сцена инцеста в новелле могла иметь реальную автобиографическую основу. Сам Эрик в неопубликованном при его жизни - и на момент выхода книги Мейнерца - интервью утверждал, что описал в этой новелле отношения со своей работой - своим "ребенком", которого он вот так убил. Было ли это кокетство и запудривание мозгов мальчику-интервьюеру - или в самом деле Эрик вложил в свою новеллу еще и такой символический подтекст? В таком случае черты Эрика есть и в образе Дженет, не только в образе Роберта, - и кстати, сам Мейнерц тоже указывает на это, вспоминая, что и Дженет в новелле, как сам Эрик, не может вынести вида срезанных тюльпанов.
Мейнерц считает, что если Эрик в самом деле подвергался сексуальному злоупотреблению со стороны матери или какой-либо другой женщины, то этот опыт насилия мог стать причиной его "двусмысленных отношений с женщинами, неясной сексуальной ориентации и резкого отделения "чистой любви" от "сексуальной любви"". Вот насчет "неясности" сексуальной ориентации я бы с Мейнерцем поспорила: технически говоря, Эрик был бисексуален, но явно тяготел к гомосексуальным отношениям. И в любом случае нельзя считать, что его би- и гомосексуальность могут быть как-то связаны с сексуальными злоупотреблениями, жертвой которых он то ли стал, то ли не стал в детстве. Вот что касается "страха, депрессий, социофобии, неприкаянности, ненависти к себе, физического стыда и усталости" - тут другое дело, можно предположить, что все это в жизни Эрика было и вправду связано с пережитым в детстве сексуальным насилием. Но с тем же успехом все это может быть следствием исключительно психологического насилия и, так сказать, "личных тараканов" и особенностей характера.
И еще немногобуков о новелле и о выздоровлении Эрика

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

19:14 

Хочешь песенку в награду?
Мейнерц, я обещала закончить пересказывать тебя в этом году? Обещала. Вот и иди сюда. В прошлый раз мы остановились в 1971 году. Эрик окончательно расплевался с Королевским шведским балетом и вновь вернулся к чисто танцевальной карьере. Несмотря на травмы, депрессию и возвращающиеся все чаще приступы боли, он переживал тогда определенный подъем - благодаря намечающемуся партнерству с Наталией Макаровой. В декабре 1970 года Макарова дебютировала в АБТ - правда, не с Эриком, а Иваном Надем, венгерским танцовщиком, в последнюю минуту заменившим Эрика (тот был в очередной раз экстренно госпитализирован). Но репетировала "Жизель" Макарова именно с Эриком. Она "так много слышала о нем [Эрике]. Мы репетировали, и по-моему, он был идеальным Альбрехтом, элегантным и утонченным стилистом". Надо сказать, что и Эрик отзывался о Макаровой с большим пиететом, и уверял, что партнерство с нею стало для него новым вдохновением - потому что партнерство с Карлой Фраччи, каким бы идеальным оно ни было, за годы их сотрудничества уже утратило определенную новизну. Правда, не все критики были согласны с Эриком; я сама в свое время приводила отзывы из Dance Magazine: во время гастролей по США в сезоне 1971 года Эрик выступал с "Жизели" и с Макаровой, и с Фраччи, и по мнению Ольги Мейнард, пара Карла+Эрик крыла пару Наташа+Эрик одной левой ногой. С другой стороны, были у пары Наташа+Эрик и свои поклонники, так что нельзя сказать, что это партнерство было провальным или неинтересным. Другое дело, что оно так и не сумело окончательно сложиться: Эрик слишком рано ушел со сцены. В книге Грюна он еще не без юмора вспоминал о той "войне", которую вели за него Карла и Наташа - в основном, конечно, Карла; и хоть на расстоянии в несколько лет эти драмы "как ты смеешь танцевать с ней премьеру!" выглядели довольно комично, но тогда Эрику было не до смеха. Впрочем, в то время ему вообще было в принципе не до смеха, потому что его невыясненная болезнь прогрессировала и совершенно измучивала его.
Итак, свою премьеру "Жизели" в АБТ Макарова танцевала не с Эриком, а Иваном Надем, Эрик же попал в больницу с очередным приступом желудочных болей. Макарова навестила его, лежащего под капельницей. Эрик был обезвожен - причем уже не в первый раз, и отмены спектаклей значили, что его силы на исходе. "Когда танцуешь, всегда чуть-чуть умираешь, - сказал он в интервью. - Горишь, как факел, и можно гореть так очень долго, а потом вдруг наступает день, когда ты больше не можешь. И тогда ложишься в больницу и думаешь: ну, теперь я умру. Потому что больше нет сил, и ты думаешь, что лучше всего было бы умереть. А потом силы вдруг возвращаются снова. Так, как будто ничего и не случилось. Это происходит удивительно быстро".
Итак, Эрик и Наталия Макарова фактически танцевали вместе очень мало, но в их партнерстве, по обоюдному признанию, была химия, "что-то, что могло сработать". Макарову восхищало то, как в Эрике соединялись "врожденный аристократизм манер и техническая виртуозность, редкостная артистическая чувствительность и способность создавать атмосферу на сцене". "Когда мы танцевали вместе, между нами возникала химия, естественная связь, в которой не было ничего натужного или фальшивого. Мы были спокойны, духовно связаны друг с другом. Романтический репертуар давался нам очень легко. Особенно памятна "Шопениана", из-за того поэтического чувства, присущего Эрику и очень близкого мне. Мы одинаково чувствовали те оттенки, ту мимолетность, которая должна быть в романтическом балете".
На одном из представлений "Шопенианы" Эрик танцевал ноктюрн и вальс с Макаровой, но в мазурке его заменил Иван Надь. Роберт Грешкович, присутствовавший на том спектакле, вспоминал, что Эрик "просто не мог это танцевать. Он и прежде был утонченным, но сейчас он казался скованным". Грешкович признавался, что был рад, что присутствует в зале в качестве простого зрителя, а не журналиста, и ему не нужно будет писать отзыв на увиденное. "Потому что до того момента Эрик Брун был для меня олицетворением идеала. И мне бы не хотелось писать правду о том, что я увидел".
Эрик все чаще и чаще говорил об уходе со сцены. Тамара Карсавина говорила, что лучше "покинуть сцену раньше, чем сцена покинет тебя", и этот совет звучал для Эрика все яснее и яснее.
Между рождеством и новым годом, в самом конце 1971, АБТ выступал в Вашингтоне. Эрик танцевал "Сильфиду" и "Коппелию" с Карлой Фраччи. После "Сильфиды" 29 декабря у Эрика опять был приступ сильнейших желудочных болей. Когда на следующий день Карла навестила Эрика в гостинице, он сказал ей: "Карла, это был мой последний спектакль". Позже Эрик говорил, что у него "не было другого логического выхода, только все прекратить. Может быть, мое тело подтолкнуло меня к этому". Может быть, добавляет Мейнерц, настал тот миг, когда то, каким был Эрик в реальности, и то, как он танцевал в реальности, больше не соответствовало тому идеалу, каким он заставлял себя быть.
"Его роль в истории была сыграна. Он занял свое место в балетном Пантеоне, бок о бок с Вестрисом, Бурнонвилем, Легатом и другими великими танцовщиками, с шестнадцатого века способствовавшими развитию балетного искусства. Он был danseur noble двадцатого столетия. Не таким, как Нижинский, Нуреев, Барышников, но самим собой - и самым благородным из них".
Многобуков, как всегда

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

19:27 

Хочешь песенку в награду?
Кому кусок Мейнерца? Он маленький, но зато я наконец-то разделалась с шведской историей, она у меня шла со скрипом. Впрочем, у Эрика тоже, как мы теперь все знаем, не сложились отношения с Швецией, с шведами, а пуще всего - с шведской прессой. Не сошлись они характерами. А вот с канадцами - сошлись, но канадцы будут еще нескоро, только в 1983 году. До канадцев еще надо дожить. А пока - на дворе год 1968.

Эрик как худрук Королевского шведского балета пробуждал у публики интерес к этой труппе: по воспоминаниям Барбро Карлеса, Джеки Кеннеди и Кристина Онассис, приезжая в Стокгольм, приходили теперь на балетные спектакли - именно потому, что Эрик был худруком КШБ. Он принялся укреплять артистические, "репертуарные" связи труппы с Северной Америкой, начав с балетов Гранта Стрэйта, канадского хореографа (не помню, был ли он еще в то время штатным хореографом НБК или уже ушел). Правда, на генеральной репетиции Эрик пришел в ужас и сказал Гёрану Гентеле, что так не пойдет, мы не можем включать это в репертуар (дело было еще в том, что на остальных репетициях Эрик не присутствовал, так что труппа репетировала эти балеты не то чтобы совсем самостоятельно, но без его надзора), а после этой генеральной, сконфуженный результатом, написал Селии Франке, что "сегодня видел его балеты в первый раз" и что "хотя трудно судить по одной оркестровой репетиции, но я по-прежнему чувствую, что он (Стрэйт) не развивается так, как я рассчитывал". Мейнерц не дает никаких объяснений, но я предполагаю, что Эрик заказал Стрэйту именно новые балеты, специально для шведской труппы, а не приобрел у него права на постановку уже известных ему работ, поэтому-то полученный результат и стал для него определенным шоком: он не ожидал, что все будет... ну не то чтобы так плохо, но не настолько хорошо.
С другим североамериканским репертуарным приобретением Эрику повезло больше - и был он доволен этим приобретением гораздо больше: в 1968 году Джером Роббинс поставил в КШБ свою "Свадебку", с энтузиазмом встреченную труппой. Мейнерц цитирует, по-видимому, Барбро Карлеса, своего главного шведского информатора: "Он создал такой балет, какого мы никогда еще не видели. Это был настоящий новый мир!". А Эрик внес свой "классический" вклад в репертуар труппы, поставив "Жизель", причем сумел в процессе вдохновить и увлечь всю труппу, так что даже старая гвардия "стала танцевать лучше". По воспоминаниям Карлеса, Эрик стремился развивать в танцовщиках индивидуальность, и "никогда не говорил о том, какие мускулы ты должен использовать, он всегда прибегал к художественным терминам". "Но, - добавлял Карлес, - это было рассчитано на меня, а не на всех, конечно. Я уже мог танцевать, теперь мне разрешили рисовать".
Герд Андерссон вспоминала, что это было трудное время для Эрика. "Он был так болен. У него была язва желудка, которую не могли обнаружить. Мне кажется, ее нашли намного позже, а тогда все говорили: "Ох, Эрик, он так нервничает... Вот, у него опять болит живот". Все вокруг считали, что эти боли были чисто нервного происхождения, и сам Эрик в это верил. Он всегда был склонен к самокопанию и самогрызению, и с годами это только усиливалось. Он все глубже погружался в себя, и во время работы в его сознании рождались "внутренние картины", связанные с балетом, с его личными отношениями, с внутренней, духовной жизнью и с его искусством.
Эти "внутренние картины" отчасти были перенесены на бумагу в книге Beyond Technique, которая задумывалась как пара к вышедшей в 1961 году книге Bournonville and Ballet Technique. Но Лилиан Мур, с которой Эрик написал Ballet Technique и с которой предполагал написать и Beyond Technique, умерла от рака, и ее место в качестве соавтора Эрика заняла Сельма Джин Коэн. Она вспоминала, что работа над этой книгой превратилась в "цепь диалогов" между нею и Эриком. Можно даже сказать - в цепь монологов, произнесенных Эриком, потому что в первый же день работы Эрик "проговорил два часа", и "это повторялось несколько раз". "Я помню, как спрашивала его о чем-нибудь и думала: "Cколько вопросов я успею ему задать за два часа?". А потом проходили два часа, и я понимала, что успела задать ему только один вопрос". Можно только гадать, сколько из "наболтанного" Эриком не вошло в книгу - все-таки, скорее всего, там были известные ограничения по листажу и объему. А Эрику было что сказать - и в Beyond Technique чувствуется, как много у него накопилось, даже наболело, если можно так выразиться.
В книге Эрик очень внятно и логично рассказывает о своем подходе к исполнению тех или иных партий - Джеймса, Альбрехта, дона Хосе, слуги Яна. Но на сцене иногда эта внутренняя логика могла ускользнуть от непосвященного зрителя. Арлин Кросс, например, - не то чтобы совсем непосвященный зритель, мягко говоря, - и та порой бывала сбита с толку, глядя на то, как Эрик, исполняя партию Альбрехта, сопровождает свою игру какими-то личными и загадочными "ритуалами". Она описывала, как он лихорадочно передвигался по сцене в мимических сценах, как он стоял один, "то резко вытаскивая меч, то застывая в любезном оцепенении". "Мы спрашиваем себя не о том, хорош ли он, а о том, что он вообще делает".
В 1970 году, вернувшись на сцену после травмы (судя по описанию, приведенному у Мейнерца, что-то там у Эрика случилось с шейными позвонками), Эрик танцевал в "Сильфиде" в Копенгагене. В интервью датской газете он сказал, что не вынес бы "официального прощального спектакля": "Лишь когда занавес закрылся, я подумал, что это было прощание".
И еще немного

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

17:40 

Хочешь песенку в награду?
Когда я только получила книгу Мейнерца, я говорила, что с моим знанием (вернее, незнанием) датского буду читать ее целый год. Оказалось, что прочитала я ее быстрее, а вот пересказ и вправду сильно затянулся. Поэтому я ее почти наверняка буду пересказывать год, но не два года. Потому что сегодня я принесла большой кусок очередной главы: "Как Эрик Брун стал худруком Королевского шведского балета и пожалел об этом". Ладно, вру, глава называется не так, а "Суперзвезда в Стокгольме", но от перемены названия смысл не меняется. И как обычно - заранее прошу прощения за все корявости перевода.
В 1967 году после довольно долгих размышлений и сомнений Эрик согласился возглавить балетную труппу Королевского шведского театра. Место худрука предложил ему Гёран Гентеле, руководитель Королевской оперы. По воспоминаниям балерины Герды Андерсон, Гентеле говорил вполне уверенно: "Я знаю, кого я хочу видеть руководителем моей балетной труппы". Сам Эрик не был уверен, что хочет занимать эту должность, он вообще был очень невысокого мнения о шведской балетной труппе. Но обаятельный Гентеле сумел его переубедить; кроме того, Эрик и Геран симпатизировали друг другу, уважали друг друга и чувствовали, что могут работать вместе. Эрик знал, что Гентеле окажет ему поддержку в реформировании Королевского шведского балета - а тот нуждался в реформировании и еще как. Уже на своей первой пресс-конференции в качестве худрука балетной труппы Эрик заявил, что приоритетными направлениями его работы на этой должности будут, во-первых, обучение и приведение труппы в надлежащую форму, во-вторых, проведение преобразований в балетной школе. По словам Эрика, шведской балетной школе недоставало единого стиля, она слишком легко поддавалась модным влияниям - и это плачевно сказывалось на качестве обучения. Эрик был намерен в первую очередь создать твердый "фундамент" - и это означало, что быстрых результатов не будет, зато будет постепенное и устойчивое изменение к лучшему. Ну, по крайней мере - так должно было быть.
Что касается труппы и репертуара - то Эрик начал с того, что пригласил Рудольфа для постановки "Щелкунчика". И как верно заметил Мейнерц, шведы, которые были себе на уме, и властный Рудольф образовали взрывоопасную смесь. По воспоминаниям одного из танцовщиков, Барбро Карлеса, Рудольф никогда не приходил на репетиции вовремя. "Мы часто работали по вечерам. С семи до десяти вечера. И тогда он приходил в половину десятого, а мы стояли и ждали его. Он всегда приводил с собой нового парня, он сидел в темных очках, в шапочке, и удивлялся, почему это мы такие кислые, почему мы не танцуем, почему мы такие ленивые. Ровно в десять все начали расходиться. Тогда он пришел в ярость: "Вы думаете только о своих детях и о своих автомобилях! Давайте работать!". "Ни за что!" - ответили танцовщики постарше".
На репетициях то и дело разражались скандалы, и многие танцовщики просто отказывались работать с Рудольфом. Но и Рудольф тоже не церемонился с ними и не собирался щадить чьи бы то ни было тонкие чувства, и в интервью шведскому телевидению заявлял, что вообще не считает кордебалет шведской труппы сколько-нибудь профессиональным. "Это почти что любители. Они плохо обучены".
Впрочем, Мейнерц замечает, что все это были больше слова и слова. Конечно, уровень шведского кордебалета оставлял желать лучшего, но и сам Рудольф говорил то же самое и о миланской, и о венской труппах, так что его заявление было принято в штыки и сочтено очередной вздорной татарской выходкой. Эрик в свою очередь попытался защитить Рудольфа от нападок, сказав в телеинтервью, что "благосостояние общества отрицательно сказывается на достижениях в искусстве". Проще говоря: когда дома хорошо, хочется побыстрее отпрыгать свое от звонка до звонка - и домой, к жене/мужу, к детям, к телевизору. Представитель труппы Гёста Свальберг с Эриком не согласился, а весьма влиятельный критик Анна-Грета Штале написала, что нормальная буржуазная жизнь - с детьми, в уютном доме, - это не недостаток, а преимущество для танцовщика, помогающее ему быть человечным и раскрываться на сцене. В общем, тепло и сытость вредят искусству не больше, чем холод и голод. Впрочем, само собой, Эрик имел в виду только расстановку приоритетов: что важнее для танцовщика - искусство или "внеслужебное существование"? Но шведская пресса ничего ему не спустила и тут же вцепилась в него намертво. Бенгт Хегер, еще один критик, ехидно написал, что вилла на Ривьере, принадлежащая Рудольфу, никак не вредит его искусству, и Эрик остается одним из лучших в мире классических танцовщиков, но при этом получает "тысячи крон за спектакль" - и при этом "они оба имеют наглость" нападать на своих гораздо более скромных коллег за то, что те хотят иметь "трехкомнатную квартиру, автомобиль и летний домик".
И как всегда - еще немного многобуков

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

23:48 

Хочешь песенку в награду?
Перелистывала Мейнерца - вернее, в пятидесятый раз перечитывала страницу, посвященную отношениям Эрика и Константина. Поняла, что неправильно перевела там кое-что: Мейнерц писал, что не мало кому из друзей Эрика нравился Константин, а что мало кто из друзей Эрика вообще обращал на Константина внимание. По-моему, это звучит еще обиднее, чем первое - неправильное - толкование этой фразы. Мол, подцепил Эрик какого-то мальчишку - не великого танцовщика, не гениального хореографа, - ну и зачем на него внимание обращать, тоже еще, важная птица!.. При этом сам Мейнерц потом будет описывать Константина, опираясь во многом на мнение друзей Эрика, - может быть, тех самых, которые "не обращали на Константина внимания". И стоит ли удивляться, что портрет получается довольно неприглядный: алчный, прилипчивый, не очень-то талантливый карьерист, пытающийся использовать своего любовника, чтобы забраться повыше, и при этом обращающийся с этим любовником неуважительно и невежливо. Ужас, ужас, бедный Эрик, связался с таким неприятным типом! И приведенные тут же слова Пенелопы Рид Дуб ("поклонницы и близкой подруги" Константина, а значит - человека из противоположного лагеря) общей картины не меняют: да, она считает, что Эрик восхищался Константином и заботился о нем, а Константин обожал Эрика, но складывается впечатление, что Мейнерц ей не очень-то верит, а приводит ее мнение для того, чтобы быть "объективным".
Ну к черту. Какое счастье, что у меня есть мемуары Карен Кэйн, лишенной предубеждений против Константина - и имевшей возможность (в отличие от таких информаторов Мейнерца как Леннарт Пасборг и Ликке Шрам) тесно общаться и с Константином, и с Эриком, можно даже сказать - наблюдать за их отношениями. И судя по ее рассказам, все у Эрика с Константином было далеко не так печально и безысходно, как пытается показать Мейнерц. Чего стоит одна крохотная - и прелестная - совершенно бытовая деталь, на которую Мейнерц просто не обратил внимания (а ведь наверняка знал о ней, он же и с Карен общался, и ее мемуары наверняка читал, не мог не читать): как Константин готовил капризному и привередливому Эрику то, что Эрик соглашался есть. Это что-то настолько семейное, трогательное и теплое, что - пусть я тоже пристрастна - у меня уже не получается верить, что в последние годы жизни Эрика у него с Константином были холодные и натянутые отношения. Сложные - да, охотно верю (как верю и в то, что такие отношения с Константином у Эрика были всегда, не только в последние годы, потому что когда и с кем у Эрика вообще были простые отношения?), но по-прежнему тесные и... семейные, что ли.
А еще я прочитала интервью с Колином Пизли из Австралийского балета. Он был характерным танцовщиком и, среди всего прочего, исполнял роль Мэдж в "Сильфиде" - а "Сильфиду" у австралийцев ставил как раз Эрик в конце 1985 года, а ассистировал ему Константин. При этом, что интересно, Пизли утверждал, что репетировал с танцовщиками не Эрик, а Константин - "хореограф и близкий друг Эрика". Вообще надо попытаться поискать подробную информацию об этой австралийской "Сильфиде", пока еще у меня больше вопросов: кто, как, когда, что, почему и все такое. Ну вот, однако же, даже Пизли, который, наверно, и с Константином-то общался только в период постановки "Сильфиды", считал его "близким другом" Эрика. Или, по крайней мере, выбрал именно эти слова, чтобы охарактеризовать Константина в интервью.
Не помню, говорила ли я об этом: Константин ведь тоже играл Мэдж в "Сильфиде" НБК. Жаль, пока не удалось раздобыть ни одной фотографии с ним в этой роли. Да и с рецензиями тоже напряженка (ну, лишний повод подкупить еще балетных журнальчиков): в сети я выискала только одну рецензию 1980 года, где Константину посвящена всего одна строка: "Constantin Patsalas was remarkable as he brought the scariest witch to the stage". Спасибо и на этом.
Я наболтала черт знает чего. Простите. Очень хотелось потрепаться об Эрике и Константине.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, Constantin Patsalas

17:21 

Хочешь песенку в награду?
Даже не буду извиняться за то, что опять безобразно забросила пересказ Мейнерца. Лучше порадуюсь, что все-таки к нему вернулась, и продолжу с того места, где остановилась в прошлый раз. А остановилась я в 1965 году, когда Эрик начал работу над "Лебединым озером" для Национального балета Канады. Еще раз повторю: я уже рассказывала более-менее подробно об этом ЛО вот здесь, так что кому интересно, что там у Эрика были за лебединые страсти с черными королевами, - тот может залезть в мой старый пост и почитать, а потом погоревать вместе со мной из-за того, что где-то есть телеверсия этой постановки ЛО с Эриком в роли принца, а никак до нее не добраться.
В феврале Грант Стрэйт из НБК приезжал к Эрику в Рим, чтобы обсудить с ним подробности готовящейся постановки; в июле того же года он снова встретился с Эриком, на этот раз в Копенгагене. И в Риме-то Эрик переживал не лучшие времена, а в Копенгагене, по воспоминаниям Стрэйта, он вообще упал духом, не хотел выходить из дома и очень горько говорил о Королевском датском балете (который, как я писала в предыдущем посте-пересказе, очень славно прокатил Эрика мимо почти обещанного поста художественного руководителя). Но конечно, беседовали они со Стрэйтом не только о коварном КДБ, но и о канадском ЛО, и Эрик вполне открыто давал понять, что хочет сделать принца центральным персонажем наряду с Королевой-лебедь, и продолжал отстаивать свою идею о превращении Ротбарта в Черную Королеву, даром что "он не мог точно объяснить, какую роль она играет". Значение Черной Королевы в этой версии ЛО так и не прояснилось до конца; Фрэнк Аугустин, один из исполнителей партии принца, вспоминал в своих мемуарах, что Стрэйт вообще-то славился тем, что способен добраться до сути во что бы то ни стало, но даже ему оказалось не под силу добиться от Эрика, для чего вообще нужна эта Черная Королева вместо старого доброго Ротбарта. В конце концов, и стоило ли мучиться и выспрашивать? Просто у Эрика была такая концепция, чего пристали к человеку, в конце концов?
Осенью в Торонто начались репетиции, и оттуда Эрик написал Рудольфу в Вену, попросив купить и прислать ему партитуру ЛО: "Ты не мог бы также скопировать кое-что из твоей партитуры: вариацию танцовщика из па-де-сис в твоем первом акте?..". Он рассказал Рудольфу, что закончил работу над вторым и четвертым актами, что получает большое удовольствие, занимаясь постановкой ЛО, и что часто думает о Рудольфе ("о своем партнере", как написал Мейнерц). "Я пытаюсь удержать что-то, несколько чувств, которые я могу себе позволить, не разрушив себя самого, даже если это не имеет отношения к действительности". "Торонто - неплохое место для меня, прямо сейчас я фактически чувствую себя тут хорошо. Мои силы приходят и уходят, как волны, набегающие на берег, и сейчас я плыву на высокой седьмой волне, и не думаю о том, что будет, когда этот поток снова выплеснется на берег и затопит все и превратит в хаос. Мне кажется, я все это переживал уже много раз".
И так далее

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

16:04 

Хочешь песенку в награду?
Нынче ночью приходили ко мне в дайри из Германии, искали Константина Патсаласа и Эрика Бруна. Но кажется, ничего не нашли, и немудрено: для Константина отдельного тэга нет (завести, что ли?), тэг для Эрика есть, но трудно, наверно, разобраться в эрикопостах без знания языка. Ходит ко мне еще с лета какой-то человек из Италии, почитывает посты про Эрика через гуглпереводчик. Так и хочется помахать ему рукой и сказать что-нибудь приветливое, но боюсь его смутить. И главное - у меня же отключена опция комментирования для незарегистрированных, так что сказать что-то приветливое я могу, но ответить он мне при всем желании не сможет. И так получится совсем неловко. Так что ладно, буду молчать и дальше писать всякую ерунду про Эрика. Или не ерунду. Вот у меня Мейнерц лежит, продолжу его пересказывать.
В прошлый раз мы остановились в мае 1965 года, на торжественной речи Свенда Крэга-Якобсена, посвященной, естественно, Эрику. Злоязычный Эрик сравнил эту речь потом с полицейским протоколом - как всегда, когда у Эрика плохое настроение, на него не угодишь. Кстати, я нашла эту речь в продаже (она была выпущена отдельной брошюркой), и теперь подумываю ее купить. Интересно же, какие дифирамбы там спеты Эрику.
Весной 1965 года в Королевском Датском балете произошла очередная смена караула: руководитель театра Хеннинг Бронстед объявил об уходе в отставку, а Нильс Бьорн Ларсен, балетный худрук, наметил свою отставку на январь следующего года, сразу же после окончания гастролей КДБ в США. Руководство КДБ стало рассматривать кандидатуры на пост худрука - пока еще не постоянного, а, так сказать, переходного, и одним из кандидатов был Эрик - надо заметить, кандидат вполне заинтересованный. Тем не менее, у него на тот момент были определенные обязательства по контрактам, которые нужно было выполнять, а значит - он не мог целиком отдаться работе на должности худрука КДБ. Поэтому он охотно поддержал кандидатуру Флемминга Флиндта - в качестве, как он думал, временного худрука. Вот только новоназначенный руководитель театра Пер Грегаард решил, что Флиндт вполне устраивает его и в качестве постоянного худрука - а Эрика потихоньку сбросили со счетов: скрипач не нужен. Эрик в ответ излил свое разочарование в интервью, хорошенько оттоптавшись на теме предстоящих американских гастролей: мол, все не так, запланированы они плохо, и добра из этого не выйдет. Впрочем, если верить Эрику Ашенгрину, описавшему эти гастроли в своей книге "Dancing Across the Atlantic", вышло как раз добро, и благодаря трехмесячному американскому турне (организованному, кстати, Солом Хьюроком) КДБ укрепил свои позиции на международной арене и встал вровень с такими зубрами как Большой и Кировский, Роял Балле, АБТ и НЙСБ. Эрик танцевал только в крупных городах (а всего КДБ посетил в тот раз восемнадцать городов и дал 81 представление) и, по воспоминаниям Арлетты Вайнрайх, держался в труппе особняком. Во время перелетов между городами он "сидел впереди, рядом с костюмером Джеком, и без конца ругался. Он называл Нильса Бьорна [Ларсена] тряпкой". Он много пил, раздражался, нервничал - и по мнению Арлетты, дело было не только в том, что ему предпочли Флемминга Флиндта в качестве худрука, но и в том, что и на сцене у него нашелся соперник: новое поколение американских зрителей с большим восторгом принимало Хеннинга Кронстама, а не Эрика. И в интервью журналу Newsweek он признался, что во время этих гастролей чувствовал себя очень одиноким: "Мне было трудно находиться рядом с ними так долго <...> самодовольство, основанное на восхищении нашим славным прошлым, разрушает нас, датчан. <...> Я понимаю их, потому что я сам датчанин. Но они не понимают меня". Казалось, он упал духом, он опять изводил себя сомнениями и говорил, что его карьера достигла пика, и он не может "повернуть назад". Перспективы были мрачны: "Никто не может предложить мне что-нибудь, чего я еще не пробовал. <...> Мне некуда идти после этих гастролей".
В отличие от этого интервью, статья в Time, посвященная Эрику, была гораздо оптимистичнее: там его, как водится, называли самым значительным danseur noble в мире, обладающим превосходной классической техникой и драматической выразительностью. "Одна балерина сказала однажды: "Нуреев - это Каллас, исполняющая Беллини, Брун - это Шварцкопф, исполняющая Моцарта". Но Брун тоже научился кое-чему у своего друга Нуреева. Дон Хосе в версии "Кармен" Ролана Пети - это одержимый человек... <...> У него пылают глаза... <...> и он мечется по затененной сцене со стремительной пантерьей грацией". По-моему, и вправду никогда прежде Эрика нигде не сравнивали с пантерой, это была прерогатива Рудольфа. (Я заказала Time с этой статьей, так что надеюсь, когда она придет, я смогу ее отсканировать и выложить. Лучше читать ее в нормальном английском оригинале, чем в моем корявом переводе с датского.)
И еще немногобуков

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn

16:04 

Хочешь песенку в награду?
Совсем я ничего не успеваю, не могу сосредоточиться, все из рук валится, поэтому выложу все-таки совсем маленький кусочек пересказа Мейнерца, буквально на один укус.

В конце 1964 года Эрик отправился в Торонто по приглашению Селии Франки, руководительницы Национального балета Канады. Когда-то давно, еще во времена Метрополитен Балле, Селия была от него без ума, хоть и называла его гадким мальчишкой. С тех пор утекло много воды, и мало что осталось в Эрике от того большеглазого мальчика, с восторгом открывавшего новый мир (и путавшего "naughty" и "natty"). Да и сама Селия стала жестче и железной рукой правила вверенной ей компанией. Эрика же она пригласила, чтобы тот поставил в НБК "Сильфиду" - и эта "Сильфида" стала для Эрика первым опытом постановки "полновечернего" балета, важным шагом в переходе от карьеры танцовщика к карьере постановщика и преподавателя. Он продолжал искать вдохновения - и по-прежнему не желал быть привязанным к одному и тому же месту, к одной и той же компании. В интервью "Торонто Стар" он объяснил, что ему нужно иметь возможность "уйти, когда я этого захочу. Я не выношу правил", - и добавил, что последние два года боролся за свою свободу и провел год "в ужасающем одиночестве".
Эрик танцевал на торонтской премьере "Сильфиды" - с Линн Сеймур, уроженкой Канады, в заглавной роли. Рудольф присутствовал на премьере - пока еще лишь в качестве гостя (и центра притяжения СМИ), но через два дня Эрик пожаловался на травму колена и предложил Рудольфа в качестве замены (как мы знаем из книги Нойфельда, в итоге Эрик пропустил два спектакля, и на первом спектакле его заменил Эрл Краул). Отчасти это напоминает тот случай с "Bell Telephone Hour", когда Эрик отказался танцевать в этой передаче, сославшись на травму, и предложил на замену Рудольфа, тогда еще неизвестного в Америке. Рудольф станцевал в па-де-де из "Фестиваля цветов в Дженцано" вместе с Марией Толчиф - и американские телезрители узнали, кто такой Нуреев. Поговаривали, что Эрик тогда вовсе не был травмирован, а просто хотел помочь Рудольфу. Был ли он действительно так уж сильно травмирован в Торонто, или снова хотел помочь Рудольфу и дать ему возможность станцевать новую партию, или попросту устал - вопрос открытый. Но именно благодаря этой истинной или мнимой травме Эрика Рудольф впервые в жизни выступил в "Сильфиде", быстро выучив все вариации Джеймса (отчасти благодаря тому, что, по воспоминаниям Эрика, наблюдал за репетициями, "как ястреб"). Эрик говорил, что "Сильфида" с Рудольфом была "одним из самых прекрасных спектаклей, которые я когда-либо видел. Это был первый Джеймс Рудика, и его танец был таким отточенным и чистым - таким свежим и возвышенным...". Критики оказались столь же благосклонны к Рудольфу: в отзыве "Торонто Стар" на этот спектакль было сказано, что лишь по нервным жестам Рудольфа можно было догадаться, что этот тип балета - Бурнонвиль, датская школа, - был совершенно новым для него. Так что неожиданный Джеймс пришелся ко двору и всем по вкусу. Но и Эрик напоследок показал, на что он способен, и почти затмил Рудольфа. Двадцать пять вызовов на поклоны, триумф, восторг, публика, не желающая покидать театр - вот каким было его последнее выступление в той "Сильфиде". "Торонто Стар" назвала его выступление в роли Джеймса "искусством самой высокой пробы", наполненным "поразительной драматичностью и мужественностью".
В мае 1965 года Эрик снова оказался в Копенгагене, где танцевал партию дона Хосе в "Кармен", а Студенческий союз (составленный вовсе не из студентов, а из профессоров и деканов) избрал его своим почетным представителем (лишь один представитель - вернее, одна представительница балетного мира, Марго Ландер, была удостоена этой чести в 1947 году). Свенд Крэг-Якобсен произнес несуразно длинную хвалебную речь, которую Эрик выслушал с удивлением, гадая про себя - неужели он вправду пережил все, о чем рассказывал Крэг-Якобсен? Потом он сравнивал эту речь с полицейским протоколом - довольно язвительно, но вполне в стиле Эрика.

И чтобы извиниться за такой короткий отрывок - прикладываю фотографию из полученной сегодня программки НБК за сезон 1985/86 гг. Там есть еще парочка интересных фотографий, я их тоже отсканировала, но выложу в следующий раз. Вот. Всем Эрика с канадским кленовым листиком на куртке.


@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

02:26 

Хочешь песенку в награду?
Хочу домой к Мейнерцу. Дачный быт меня выматывает: понимаю, что надо бы лечь спать, но чувствую себя слишком усталой, чтобы дойти до кровати. Прям хоть ложись тут же на полу, завернувшись в халат.
Что ж, для собственного ободрения выложу фотографию Эрика. Вообще-то она в сети есть, но я не удержалась, отсканировала ее из книги Мейнерца. Это начало семидесятых, Эрик в Стокгольме. Судя по словам Мейнерца, эта фотография прекрасно отражает изолированное положение Эрика в Королевском Шведском балете. Тогда, в начале семидесятых, в последние годы работы Эрика в КШБ, его очень сильно травили в прессе, да и собственно в театре дела у него не ладились - причем не столько с труппой, сколько с вышестоящим начальством. Немудрено, что потом он очень долго и слышать не мог о том, чтобы снова занять должность худрука где бы то ни было, слишком много крови ему попортили в Швеции.


@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn

12:22 

Хочешь песенку в награду?
Обормот-продавец прислал мне вместо июльского номера Dance Magazine за 1973 год - июньский. Идиот, июля от июня отличить не может. Я думала, не написать ли ему реприманд, а потом решила забить. Черт с ним, июльский номер куплю где-нибудь еще, а июньский тоже будет у меня в коллекции. Еще мне на днях пришел фотоальбом "Nurejew. Bilder eines Lebens". Я надеялась на фотографии с Эриком, но жестоко обломалась: там всего один снимок с Эриком, да и тот известный. И вообще странный какой-то альбом, и вступительная статья странная. Правда, я ее не успела прочитать целиком, просмотрела наискосок, но кхм, рассказ о том, как Рудольф на виду у всех танцовщиков Королевского Датского балета признался Эрику в любви, поразил меня до самых пяток. Надеюсь, это было художественное преувеличение, а то могу себе вообразить реакцию Эрика на такие признания.
Итак, фотографий с Эриком там почти нет, но зато есть одна совершенно потрясающая фотография конца восьмидесятых годов - с Ноймайером. Ее я прежде не видела, так что вернусь в город и отсканирую. Ноймайер на ней - просто прелесть. Страшно обаятельное существо.
А пока выложу очередной припасенный скан из верного Мейнерца. Это 1967 год, Стокгольм, Эрик Брун и Геран Гентеле. Именно Гентеле пригласил Эрика на должность худрука Королевского Шведского балета - ну, а Эрик приглашение принял, о чем сам потом сильно пожалел. Но Гентеле был в этом не виноват, с Эриком они дружили независимо от всех проблем на работе. Ну, и эта фотография сделана в самом начале сотрудничества Эрика с шведами, он еще не знает, что будет, и поэтому надеется на лучшее.


@темы: Erik Bruhn, John Neumeier and his ballets, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

16:22 

Хочешь песенку в награду?
Маленький пикспамный пост. Во-первых, три скана из мемуаров Карен Кэйн: Карен, Рудольф и Эрик в Лондоне (год не указан, ну, я думаю, это середина семидесятых); Карен и Селия Франка на репетициях, начало семидесятых; Карен и Марго Фонтейн на поклонах после "Паваны мавра" (тоже середина семидесятых или около того).



А во-вторых, я заново отсканировала несколько снимков из Мейнерца, а то мне не нравится, что у меня получилось после первой попытки. Теперь, кажется, вышло чуть получше.



@темы: Не только Дягилев или "вообще о балете", Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, Constantin Patsalas

13:59 

Хочешь песенку в награду?
Я решила немного отдохнуть от перевода про радиорегламентарные штучки и вспомнить Мейнерца. А то я его опять ужасно забросила, он, того и гляди, решит, что я его разлюбила. Это неправда, Мейнерц, я тебя по-прежнему очень люблю. Хотя трудно мне приходится с твоим датским языком, прямо скажем. Но зато я наконец-то добила главу "Сыновья Зевса" - про Эрика (и Рудольфа) в 1961-1964 гг. Следующая глава называется "Белый лебедь и черный лебедь", охватывает 1964-1967 гг.: "Сильфида" и "Лебединое озеро" в Канаде, Рим, окончание романа с Рудольфом, начало работы в Шведском Королевском балете. Это все будет когда-нибудь в следующий раз. А сегодня - 1962 г. - начало 1964 года: Австралия, Нью-Йорк Сити Балле, Париж и все такое. И письма Эрика на датском. О, эти письма! Они ужасны, и мой перевод - тоже ужасен, говорю об этом без кокетства. Очень коряво получается. Смысл еще кое-как передаю, а на красоту и стиль забиваю. Простите меня, читатели.

В ноябре 1962 года Эрик уехал в Австралию, где танцевал вместе с Соней Аровой в новорожденном Австралийском балете (основательницей труппы была Пегги ван Прааг, художественным руководителем - Роберт Хелпманн). Интересно, что одновременно с Эриком и Соней там выступали приглашенные из Новосибирска Татьяна Зимина и Никита Долгушин. Я уже приводила цитаты из интервью Долгушина, где он вспоминал об Эрике с явной симпатией. К сожалению, Мейнерц либо не знал о том, что пути Эрика и Долгушина пересеклись тогда в Австралии, либо не придал этому значения. А жаль, ведь когда Мейнерц писал эту книгу, Долгушин был еще жив и, наверно, мог рассказать об Эрике еще интереснее и подробнее, чем в интервью. Но увы, Мейнерц проглядел любопытный источник информации.
Из Австралии Эрик писал Рудольфу, что ему трудно быть одному. Он все еще тяжело переживал потерю матери - и разлуку с Рудольфом, но при этом, как вспоминала Соня Арова (ее свидетельства приводит в своей книге Кавана), часто отказывался говорить с Рудольфом по телефону, отстранялся, замыкался в себе. Так что в результате мучились оба - и Эрик, и Рудольф (да и Соне было, прямо скажем, несладко). И Эрик еще продолжал ревновать Рудольфа и подозревать его в неверности. По словам Мейнерца, основной мотив писем Эрика - страх, что Рудольф не принимает их связь всерьез, не так, как сам Эрик. Ревность и разлуки были так невыносимы для Эрика, что он снова начал задумываться об отставке - и даже писал Рудольфу, что с нетерпением ждет дня, когда сможет уйти со сцены: "Я надеюсь, тогда мы могли бы проводить больше времени вместе, даже если бы это значило, что мне пришлось бы ездить с тобой по всему свету".
Эрик "уехал в Австралию, но его демоны последовали за ним", - пишет Мейнерц и приводит очередную цитату из письма Эрика, в качестве иллюстрации к своим словам. "Несколько дней после Рождества я места себе не находил. Я не мог никого видеть, ни одного человека. Я боюсь быть с другими людьми и боюсь оставаться один. Я пытаюсь читать, но ничто не может заглушить этот странный страх перед чем-то внутри меня. Я надеюсь, все это прекратится, потому что мне кажется, я могу не выдержать. <...> Мне все время снятся кошмары". Это письмо было отправлено Рудольфу уже после того, как они увиделись в Австралии и провели вместе несколько недель.
Когда Рудольф написал, что прилетит в Сидней, чтобы увидеться с ним, Эрик ответил: "Как всегда, я был шокирован, когда поднялся весь этот шум в газетах, вопросы и сплетни. Когда я в последний раз разговаривал с тобой по телефону, я был очень взволнован. <...>...честно говоря, я боролся ради тебя, я думал, что ты тоже хочешь отдохнуть в тишине. Теперь я вдруг почувствовал себя виноватым, потому что я забыл, что все это не имеет значения. <...> Я больше не стану беспокоиться из-за внимания журналистов, из-за болтовни и сплетен людей, из-за того, что подумают Соня, Марго или другие знакомые...".
Мейнерц приводит эту цитату, но не объясняет, из-за чего, собственно, Эрик чувствовал себя виноватым и что такого наговорил Рудольфу по телефону. Об этом подробнее пишет Кавана: Эрик испугался повторения штутгартской ситуации - когда внезапный приезд Рудольфа в Штутгарт и поднявшаяся рудиманьяческая истерия довели Эрика до нервного срыва. Рудольф очень хотел приехать в Сидней, но Эрик, казалось, передумал и больше не хотел его видеть. В результате Рудольф сначала отменил запланированную поездку, потом Эрик прислал ему великолепное письмо с фразой, прекрасно характеризующей Эрика в отношениях: "Когда я говорю тебе, что "незачем приезжать" - значит, именно теперь надо приехать, чтобы помочь мне и любить меня". Для верности Эрик еще прислал Рудольфу телеграмму, которую даже переводить жаль: "MISSING YOU PRAYING YOU WILL COME ALL LOVE E" - и после этого Рудольфу не оставалось ничего другого, только приехать, взявши подмышку дочь и мартышку. Ладно, вру, один он приехал, без мартышек и дочерей. И судя по письмам Эрика (и по словам Каваны), после этой встречи Эрик влюбился в Рудольфа еще сильнее, чем раньше. Он писал Рудольфу, что видит в нем свой "единственный идеал в танце", и даже называл его самым лучшим человеком из всех, кого он знает. Но правда, добавлял при этом, что "лучшим" Рудольф был часто, но не всегда - "иначе это было бы невыносимо". Даже влюбленный Эрик все-таки понимал, что нимб и ангельские крылья Рудольфу - совершенно не к лицу.
Читать дальше многобуков

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

16:34 

Хочешь песенку в награду?
Два самых больших недостатка книги Мейнерца, на мой взгляд (исключая отсутствие перевода на английский, что недостатком не является, но все-таки печалит): нет нормально оформленных ссылок на используемые источники и нет библиографического аппарата - это первый недостаток; нет подробного рассказа о завещании Эрика и о судьбе его архива - это второй недостаток. Вообще непонятно, где хранится архив Эрика, кому он отошел по завещанию (вероятно, Константину, но точных сведений нет). В списке архивов Мейнерц упоминает Erik Bruhn Library - я погуглила и выяснила, что это нечто вроде подразделения общего архива НБК в Торонто: библиотека, созданная на основе принадлежавшей Эрику коллекции книг о танце. Так что примерно ясно, куда попала хотя бы часть библиотеки Эрика. Но где конкретно хранится архив Эрика - целиком или по частям, нет, об этом Мейнерц не пишет: догадайтесь, мол, сами. Ррррр на тебя, Мейнеррррц.
А теперь - веселое: в послесловии у Мейнерца вычитала, что думал Джереми Рэнсом, когда Эрик ставил под сомнение его лояльность (надеюсь, что я все поняла и перевела правильно): "Черт подери, ты все равно не добьешься, чтобы я перестал тебя любить!". О, Джереми! Ну, в общем-то, и в книге было ясно, что он к Эрику был очень привязан. Но меня эта формулировка развеселила, напомнила одно из стихотворений Катулла к Лесбии (в переводе Рахели Торпусман):

Лесбия, мой рассудок тобой окончательно сломлен
И доведен до того, что не способен теперь
Ни относиться к тебе хорошо — если станешь хорошей,
Ни перестать любить — что ты со мной ни твори.

Нет-нет, я ничего "такого" не имею в виду, просто совпало все очень хорошо.:)

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

02:57 

Хочешь песенку в награду?
Перед сном непременно надо выложить фотографию Эрика - чтоб и сны снились соответствующие (кошмары, не иначе). Нет, лучше две фотографии. Вот каким милым мальчиком-зайчиком-отличником он был в день конфирмации (скан из книги Мейнерца, конечно):



А потом этот зайчик рос, рос и вырос:



Удачно его тут поймал фотограф, редко где увидишь такого растрепанного, вспотевшего и почти искренне улыбающегося Эрика.

@темы: Erik Bruhn, Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni"

01:23 

Хочешь песенку в награду?
Из последнего письма Эрика Рудольфу: "Приезжай в смокинге или в чем хочешь, расслабься и наслаждайся праздником". Это он приглашал Рудольфа на гала-спектакль, посвященный тридцатипятилетию Национального балета Канады. Причем ясно давал понять, что хочет видеть Рудольфа на нем именно в качестве почетного гостя, а не танцовщика - участника спектакля.
Перелистывала Мейнерца и задумалась снова: все-таки странно все с этой последней болезнью Эрика. Он еще в декабре 1985 года сказал Ликке Шрам, что собирается пройти обследование, как только вернется в Торонто, чтобы понять, что за затемнения в легких нашли у него врачи. И то ли он до марта следующего года так и не стал проходить обследование, то ли прошел его, но врачи ничего не нашли. Скорее первое. У меня вообще складывается смутное ощущение, что Эрик понимал, что болен серьезно - и что осталось ему очень немного, и торопился успеть как можно больше. А потом торопился скорее умереть.
Валери Уайлдер, сообщавшая компании новости об Эрике, еще в самом начале, вскоре после того, как стало известно о его болезни, сказала, что, по-видимому, врачи приняли решение не проводить операцию. Впрочем, ничего удивительного, уже было слишком поздно. Оставалось только паллиативное лечение.
Потом я опять перечитала рассуждения о том, почему Эрик, скорее всего, не был болен СПИДом, и в сотый раз заорала: "Но как, как вы узнали, Холмс Мейнерц?!" - на строчке о том, что "у Бруна и Патсаласа десять лет не было сексуальных отношений". Ну почему именно десять, а не семь, восемь или одиннадцать? Ну откуда Мейнерц это узнал? Ну кто ему об этом сказал: Леннарт Пасборг, Ликке Шрам или сам дух Эрика явился и во всем признался? Я не могу, ну вот написал бы он просто: не было у Эрика симптомов СПИДа, так что скорее всего - жил он и умер ВИЧ-негативным. И все, и у меня нет вопросов. А то начинается: вот у Патсаласа был СПИД, а у Эрика скорее всего не было, и вообще они вместе не жили, не спали, и нафиг Эрику этот Патсалас не был нужен, и так далее, и так далее. "Я им говорю: дескать, так-то и так-то вот, а если не так, то значит - ложь. А они кричат: а где факты, где факты, мол? Аргументы вынь да положь!".
А чего я нервничаю, собственно говоря? Имею полное право Мейнерцу не верить, это материя тонкая, со свечкой тут никто не стоял. Пойду лучше посмотрю еще раз на фотографию Константина и Эрика в бусиках и порадуюсь. Или перечитаю абзац из книги Грюна: о том, что когда Эрик приезжает в Торонто, то живет у "Константина Патсаласа, молодого танцовщика греческого происхождения". Правда, тут еще вопрос, кто у кого живет: если верить Мейнерцу, наоборот - Константин жил тогда в доме, принадлежавшем Эрику. Впрочем, ладно, какая разница, они вели общее хозяйство, вот и все.

@темы: Александр Мейнерц "Erik Bruhn – Billedet indeni", Erik Bruhn, Constantin Patsalas

Черновики и черт

главная